Путь хранителя

— Ах, увы, — вздохнул парень, сдувая прядь, упавшую на печальное лицо. — Но мои источники на острове категорически отказываются со мной разговаривать. Несложно было связать пожар и мой интерес к этой старой, хм, суке, — всё таки закончил он свою высокопарную речь кратким определением.

— Есть другой способ, — утешил его я.

Не был я уверен, что сработает, но оракул впадал в такую стадию уныния, что лучше ложная надежда, чем безнадежность.

Ловеласа я поставил у дверей. Стеречь, чтобы никто не зашел опять нежданно.

И, подперев графом единственный вход и выход, приступил к сложению печати, велев помалкивать и не сбивать.

Но Герману и говорить не нужно было, он распахнул глаза и рот и с восторгом смотрел, как я нарушаю главный запрет империи. Будь закон, способный оправдать влюбленного мальчишку за то, что он по глупости обратился к запретной магии, я бы этого не делал.

А плохое, по моему мнению, можно творить любым инструментом, как небогоугодным, так и священным. Святоши не очень то святыми были, так что и моя совесть помалкивала.

Я достоинство вернуть пытаюсь человеку, а не демонов призываю.

От первой фигуры меня пошатнуло. В глазах ощутимо потемнело, во рту появился металлический привкус. Я поморщился и приступил ко второй. Ею надо было указать на графа, как отправную точку. Ну или конечную, которую настигло проклятье, это как посмотреть.

Герман даже не моргнул, завороженно наблюдая за моими руками, а вот у меня хрустнуло в шее. Нехорошо так. По позвоночнику пробежались иглы и стало холодно.

Будто ледяной стужей прошлось, вымораживая внутренности.

Я поежился, но не отступил, складывая последнюю фигуру и говоря слово, всего одно:

Едва я произнес его, потемнело ещё больше. Но теперь не в глазах, а мир поблек, потеряв все краски. Воздух застыл, хотя я слышал завывание ветра, протяжное и далекое. По телу пронеслись, сбегая от меня к ебеням, мурашки, за ними пришла боль.

Она нарастала и разливалась по всему телу, терпимая, но раздражающая, сбивающая с концентрации.

А я пытался сосредоточиться, чтобы поймать след. Увидел, как от Германа струится тьма, закручиваясь в смерч и улетая куда-то вдаль.

Я щурился и напрягался, ловя эту связь, но мир вздрагивал, сбивая картинку. А боль нарастала. И тут появились тени. Как тогда, в лесу, смутные фигуры, качающиеся пламенем на ветру.

В ушах стучал пульс и сквозь него я слышал крик оракула. Вроде он бросился ко мне, зрение стремительно отказывало. И, прежде чем отрубиться, я нашел.