Путь серебра

Ее взгляд привлекло другое – на руках Ульвхильд появились странные браслеты из кольчужного полотна. Нечто удивительное – никто и никогда такого не делал и не носил.

– Что это? – Изумленная Вито показала на Ульвхильд Свену. – У нее на руках! Что это значит?

– Она заказала их у Берга, – шепнул Велерад. – Я видел, как он их собирал. Все дела бросил и целый день с ними возился. Думаю, она хочет подражать… ну, шлемоносным девам.

– Она хочет быть как Сигрдрива! – быстро сообразила Вито. – «Кто кольчугу рассек…»

– Ну не кольчугу же ей носить, – буркнул Годо.

Испуганными глазами Вито смотрела в невозмутимое лицо своей подруги. Ульвхильд так изменилась за эти немногие дни после возвращения войска, что Вито не узнавала ее. Нынешняя Ульвхильд внушала ей робость, а теперь ясно показала, что отныне числит себя не среди живых женщин, а среди служительниц Одина. Валькирии носят одежды, белые как облака, и кольчуги служат им платьем. Целая кольчуга слишком тяжела, чтобы смертная женщина могла носить ее вместо платья, но ее браслеты служили знаком, что в этот доспех облечена отныне ее душа.

Держа золоченую чашу, Ульвхильд подошла к очагу.

– Славьтесь, асы! – заговорила она, глядя то в огонь, то вверх, под высокую кровлю, куда уходил дым. – Славьтесь, асиньи! Я посвящаю этот кубок памяти Грима сына Хельги, моего мужа, сидящего ныне среди воинов Одина в его медовой палате. Да славится вечно его память и память верной дружины, что пала вместе с ним на месте его последней битвы.

Она отлила немного пива в очаг – среди общей тишины было слышно, как зашипели угли, – отпила немного сама, потом подошла к Олаву и вручила чашу ему.

– Да славится вечно память Грима сына Хельги! – повторил он, отпил и передал чашу на почетный край мужского стола.

Возглавлял стол Альмунд, все три сына сидели по старшинству сразу после него. Когда Годо принял чашу, ему казалось, что след от прикосновения губ Ульвхильд еще сохранился на ее серебряном крае; блестящее серебро дышало холодом, и ему потребовалось мужество, чтобы отделаться от мысли, не ядовито ли это дыхание.

Но кто они были бы, если бы отвергли эту чашу, пусть бы ее протягивала сама Фрейя?

Приняв чашу из рук отца, Годред встал.