Путь серебра

Отдавая дань памяти Грима, родичи Олава оделись в синее и голубое; как всегда, сидевшие за почетным княжеским столом воплощали в глазах прочих гостей род богов на небесных престолах, в их ярких одеждах, с драгоценными уборами и посудой. Ульвхильд, самая молодая и красивая в этом ряду, могла бы сиять, будто Фрейя, однако белое платье и железные браслеты из кольчужного полотна, которые она упрямо продолжала носить, роднили ее с великаншей Скади, чье сердце полно гнева и горя, а мысли посвящены мести.

– Те, кто хочет прийти, придите! – провозглашал Олав у очага, с рогом в руках приглашая на пир богов и альвов, все те сущности, что в эту ночь проникают в мир людей из своих таинственных миров. – Все, кто хочет остаться, – останьтесь. Те, кто хочет идти, – идите, мне и всем людям в этом доме – не вредите.

Гости пира прислушивались к его словам с замиранием сердца, желая и боясь расслышать, как мчится по небу Один на своем восьминогом коне, а за ним жуткое и шумное войско зимних туч… Как валит по улице шумная ватага умерших, кому только в эти ночи и можно погулять по земле, посидеть за столом с живыми.

Поднимая рог за павших, конунг снова помянул своего зятя, Грима сына Хельги, и с печалью глянул на то место, где три зимы назад еще сидел цветущий юноша, обещавший так много, а теперь расположился старик, еще сильнее поседевший за время болезни. Карл был как ходячее предание славных дел Хельги киевского, но, увы, уже ничего не имевший предложить будущему, кроме своих потомков.

Из потомства его в живых оставалась одна Ульвхильд – цветок, срезанный косой судьбы, едва успел расцвесть.

– Мы так и не узнали, – сказал Олав, – как именно погиб мой зять Грим, чья рука нанесла ему смертельный удар… кто, где и как его погребал… – Он запнулся, невольно подумав уже в который раз, что тело Грима может быть и вовсе никак не погребено. – Но я не сомневаюсь… верно, как то, что огонь этот горит ярко, что Грим сын Хельги до последнего вздоха оставался образцом для воинов и сейчас, в эти мгновения, валькирия в палатах Одина подносит ему рог на весьма почетном месте…

Упомянув валькирию, он невольно взглянул налево – на свою старшую дочь.

Ульвхильд сидела ровно, лицо ее было спокойно, но казалось, что ей не шестнадцать, а лет на десять больше. У нее было лицо женщины, смотрящей лишь в прошлое и ничего не ждущей от будущего.