Поймав расстроенный взгляд дочери, Игорь Борисович виновато пояснил:
– Так на работе, да дома, да с зятем…
Да. С зятем. Новоиспеченный папаша стоял, растерянно улыбаясь. Неприятно поразило отсутствие букета и то, что он даже не попытался посмотреть на личико сына. Похоже, ему эти несколько дней тоже дались нелегко. Мешки под глазами, щетина и стойкий запах перегара, явственно ощутимый даже на расстоянии. Маруся вспомнила, как готовилась умирать, пока пьяный муж спал в соседней комнате, и ощутила неприязнь к похмельному Виктору.
Сверток в ее руках тихо закряхтел.
– Дай сюда, тяжело же, – опомнилась мама. – Ребенка должен нести отец.
– Уронит еще, – тихо произнесла Маруся, намертво вцепившись в одеяльце.
С ней творилось что-то странное. Хотелось остаться одной, с малышом, чтобы никто не смотрел на него и не трогал. Мама почувствовала ее состояние и легко сдалась:
– Только я тебя поддержу на всякий случай. Скользко очень. На улице-то зима настоящая.
От морозного воздуха у нее закружилась голова.
В висках стучало, перед глазами плавали темные расплывчатые пятна. Маруся шла, едва переставляя ноги от слабости, и боялась одного – уронить Максимку.
Имя она придумала сама. Не было у нее возможности посидеть с мужем, мечтательно перебирая имена и весело споря на тему, Машенька или Ванечка толкается внутри. Вообще, у нее много чего не было. И уже не будет. В одну ночь она стала взрослой: когда ползла по темной комнате, воя от боли и ужаса, смотрела сквозь слезы на круглые лампы родильного отделения, увидела сына…
Маленькую комнату отдали малышу.
Родители все купили. Маруся почему-то была уверена, что именно родители, а не Виктор, который, скорее всего, был не в состоянии. Но спрашивать не стала.
Едва они переступили порог, Виктор, быстро глянув на тещу, сказал:
– Пойду на стол накрою.
Валентина Макаровна промолчала, презрительно отвернувшись. Зять с утра получил от нее по полной программе. Предупрежденный, что если выпьет до роддома хоть грамм, то пусть пеняет на себя, он все это время маялся похмельем.
Поэтому когда все двинулись в комнату, он влетел в кухню и жадно глотнул водку прямо из горлышка. Захрустев огурцом, счастливый отец пошел изображать радость. Никаких чувств к ребенку он не испытывал. Смутные воспоминания о бессонных ночах, вечных болячках и проблемах, обкаканные тряпки, пеленки, развешанные по всей квартире, не вызывали энтузиазма при виде очередного «свертка» в его жизни. Сын – это хорошо.
