Работа над ошибками (СИ)

Но уж этот раз будет последним! Так я решила. И правда, больше никогда не позволяла себе так распускаться. Зато тогда наревелась! На всю оставшуюся жизнь. С трудом успокоилась и еще долго ходила по плохо освещенным дворам, загадывая на фонари: «Придет прощения просить — не придет, придет — не придет». Нечего было загадывать. И так знала, что не придет, что все кончено.

У нашего подъезда неожиданно натолкнулась на Никиту. Он сидел на лавочке и курил. Подозвал меня жестом. И от души обругал. Бог знает, который теперь час.

Отец рвет и мечет, мать плачет. Он, Никита, обегал все кругом, пока не догадался заглянуть к Лидусе. Та наладила его в овраг. Но возле дороги он увидел меня с каким-то парнем. Мешать не стал. Решил подождать возле дома. И уже вон сколько ждет!

— Это не Иван, случаем, был?

— Иван, — буркнула я, чувствуя себя виноватой.

— То-то мне показалось, что он.

Потом более мирно, даже с явно различимым участием в голосе, Никита спросил:

— Ну, что? Помирились?

Я отрицательно покачала головой.

— Наоборот.

Рассорились окончательно. Сволочь он, твой Иван.

И пошла домой. Никита отшвырнул сигарету. Догнал меня. Пока мы поднимались на свой этаж, пытался вразумить непутевую сестру. Объяснял, что Иван — хороший человек и вообще классный мужик. Просто у меня характер — дрянь. Не умею с людьми ладить. Вся в себе. Чистоплюйка.

С одной стороны Никита прав. И характер у меня — дрянь, и с людьми трудно схожусь, и вся в себе. А с другой стороны… Я не стала растолковывать брату, как мне хотелось ясной и светлой любви, чистых человеческих отношений.

И честных. Молча слушала его упреки. Только у самой двери в квартиру огрызнулась:

— Он и с Горячевой гуляет, и со мной хочет. Не много ему?

Никита кинулся на защиту друга:

— Да он с Горячевой только для того, чтобы ты ревновала. Тебя иначе разве проймешь?

— Меня и этим теперь не проймешь, — зло фыркнула я и открыла дверь своим ключом. Никита продолжал бубнить глупости. Мне было не до них. На пороге прихожей стоял белый, как полотно отец. Губы его тряслись, глаза казались бешенными.

И сама не знаю, как выдержала тот ад, который начался со слов отца, говорившего сдавленным от гнева голосом:

Закончился этот ад примерно через неделю. Закончился бойкотом. Родители перестали разговаривать со мной вообще. Чему, если честно признаться, оказалась страшно рада. Я мужественно перенесла все истерики и допросы. Упрямо сжимала губы и молчала. Ни одного слова в ответ не проронила. И вот теперь меня оставили в покое.