Рабыня страсти

Увидев их, невозможно не коснуться! — Пальцы его нежно оттягивали и пощипывали соски.

— Почему ты не носишь бороды? — невинно вопросила Зейнаб. — Ведь большинство мавров бородаты, а вот ты, мой господин… Это ведь неспроста? — Она ощутила, как он мало-помалу возбуждается вновь. Да, средство оказалось весьма мощным…

— Я ведь светловолос, — объяснил калиф. — Когда мои предки два века тому назад пришли в Аль-Андалус, они были типичными арабами из Багдада и Дамаска — черноволосыми, темноглазыми и очень смуглыми.

Мать моя и бабка — обе галатианки. Цветом глаз и волос я пошел в них. Борода моя была бы светло-рыжей и сделала бы меня похожим на чужестранца. Поэтому я всегда бреюсь, черты-то у меня типично арабские… Ладошка ее скользнула по его лицу.

— Ты нравишься мне, господин мой… — мурлыкнула она и не покривила душой. Благородная голова, высокие скулы, тонкий и решительный нос, узкие чувственные губы…

— Ты маленькая ведьма, Зейнаб, — он поигрывал ее сосками.

— Да к тому же и своевольна, красавица моя! Придется дать тебе понять, кто тут господин. Ты заслуживаешь наказания… — Губы его прильнули к ее губам. Он целовал ее медленно, плавно переходя от губ к лицу и шее. Губы его обжигали шелковистую кожу. Он нежно прикусил ее мочку, шепча:

— Кажется, тобою я никогда не смогу насытиться, Зейнаб…"

"Он овладел ею медленно и очень нежно.

— Ты создана для любви, и я буду любить тебя. Ты подаришь мне наслаждение, какого ни одна женщина еще не дарила… А я дам тебе то, что не под силу ни одному юнцу…

Она не ожидала, что калиф так могуч. И, к собственному удивлению, поняла, что он и вправду дивный любовник…Может быть, это и не так ужасно — принадлежать ему. Ведь он не жесток, не суров… Даже пообещал больше не делать с нею того, что ей неприятно.

— Тебе это приятно, господин мой? — спросила она, заранее зная ответ. Он же просто ускорил ритм движений, н она прерывисто вздохнула.

— А тебе это приятно? — спросил он.

Так долгое время они соревновались на любовном ристалище, испытывая все новые и новые способы, пока наконец не рухнули в изнеможении на ложе. Но Абд-аль-Рахман так и не выпустил Зейнаб из объятий, счастливо смеясь.