Рад, почти счастлив…

Иван взглянул на маму и подождал. Ольга Николаевна молчала – до конца ещё не убитая, но уже готовая к обмороку.

– Знаешь, мама – мне не то чтобы хорошо… – произнёс он. – Парадокс… Мне кажется, благодаря этому долгу, я, наконец, свободен и могу поступить по совести. То есть – я как будто у собственной совести одолжил…

– Я не понимаю твоих метафор! – с напряжением произнесла Ольга Николаевна. – Ты хоть отдаёшь себе отчёт, что это такое – взять на себя заботу без любви? Принять эту вечную тревогу, лишить себя свободы передвижения, свободы чувств… Всего – понимаешь? Пойдёшь пахать с утра до ночи.

Пойдёшь, пойдёшь – тебе будет стыдно, что ты плохо кормишь семью. Но учти – эту ношу никто на тебя не взваливает. Ты хватаешь её сам, как дурак.

– Она лежит на моей дороге. Причём, давно, – сказал Иван.

Больше Ольга Николаевна не могла держаться.

– Нет, это кошмар какой-то! – вскипела она. – Вместо того чтобы бороться за счастье, ты униженно озираешься – кому бы пригодиться! Кому пригожусь – с тем пойду! Это я тебя упустила в детстве! Нет-нет, молчи! – замахала она.

 – Молчи! Ещё одной тирады про долг я не выдержу! Ты молчи – а я скажу! У человека в твоём возрасте есть прежде всего долг перед своей судьбой! У него есть долг перед своим талантом, который он обязан реализовать, перед своей душой и, если хочешь, телом! Вот эти долги у него есть. А чтобы грехи замаливать – для этого у тебя будет старость.

– Знаешь, дорогой мой, зря я молчала! Всё, чем ты тут занимаешься – никакая это не святость, это пошлая трусость жизни! – подытожила Ольга Николаевна и, довольная собственной прямотой, ушла.

Хорошо было сидеть Ивану в наступившей тишине. По стеклу заклевал дождик, но это тоже был звук тишины – он ему не мешал. Устало и ласково он следил за картинкой внутри себя: вот катит по бережку вялый физкультурник. Использует планету в качестве велосипедной дорожки. Мозги использует в качестве… Редкостная, сортовая никчемность. «Ладно, – мягко сказал он себе и ладони упёр в колени. – Поднимайся». Ноги ленились, не хотели вставать, большая грусть была во всём теле, но всё-таки Иван встал, в коридоре влез в ботинки, взял курточку и, Бог знает как, догулял день.

«Ну что? – спросил он себя, улыбаясь и чувствуя, что совершенно утратил навык думать о себе всерьёз. – Тридцатник? Не влюблён. Везучий халявщик, бездельник. Бабушка с дедом, а значит – две смерти во вполне обозримом будущем. Дети, не свои, – двое. Несостоявшийся человек!» – спокойно констатировал он и пошёл гулять.