— Такие, как ты, цветочек? — Я подаюсь перед, смотрю на нее серьезно и пристально. В этот момент сердце замирает, предчувствуя херню. И мне надо остановиться. Все внутри орет, чтоб тормозил, что нельзя, нельзя, нельзя! Но обида в ее голосе, презрение и такая усталая, взрослая нотка снисходительности не дают услышать голос разума, а потому я продолжаю, максимально громко и обидно, — так ты мне скажи, какую книгу надо прочитать, чтоб ты мне дала?
Мы пялимся друг на друга, глаз оторвать не можем.
Я вижу, как наливаются слезами ее глаза, и ощущаю, как все внутри леденеет от этого. Гребанный дурак… Ох, дурак…
Если она сейчас заплачет… Блять…
Но Радужка не плачет. Она качает грустно головой и говорит:
— Так ведь книги не только читать надо, дурачок… Их еще понимать требуется. А вот это тебе как раз и недоступно. Потому что читать научить можно даже обезьяну. И даже тебя. А вот понимать прочитанное…
Она крутит головой и в гробовом молчании, наступившем после ее слов, выходит из буфета.
А я только и могу, что смотреть с болью и недоумением ей вслед.
Все понимание наступившей жопы, того, что Радужка меня теперь никогда, ни за что не подпустит к себе, настигает одномоментно.
И я вскакиваю, рычу нечленораздельно:
— Че сказала?
— Сказала, что ты, Сомик, тупой, — спокойно переводит мне Вилок, равнодушно дожирая пятый пирожок.
Я смотрю на него, не ожидая, что этот камень вообще хоть что-то понял и услышал, а затем с ревом:
— Че сказала???
Выметаюсь из буфета следом за Радужкой.
Мне надо ее догнать, внутри бурлит дикая злоба пополам с ненавистью.
К себе, идиоту.
К ней, слишком ранимой и умной.
Ко всей этой гребанной ситуации, когда все так сложно почему-то!
Какого хера все вдруг стало так сложно?
Глава 24
Я иду, ускоряясь машинально, видя перед собой заманчиво мелькающие радужные волосы.
Не знаю, что сделаю, когда догоню.
С одной стороны, надо бы объяснить, надо добиться, чтоб выслушала… И, в то же время, чувствую, как накрывает пиздецом по полной программе.
Ощущаю, как несет, как прет и распирает в разные стороны, словно шар надувной.
Все эти дни, что мы целовались взглядами в толпе, что я представлял себе ее в своей постели, сходя с ума от новизны впечатлений, от того, как быстро оказался в безводушном пространстве, где только она — воздух, она — смысл, я словно раздувался этим всем невыносимым, слишком непривычным, новым.
