Искупительный путь высушил Еву до болезненной худобы, и, вернувшись домой, супруга к еде почти не притрагивалась. Пропали очаровательные щёчки, очертились скулы, лицо вытянулось. Я мог посчитать позвонки на её спине, и это тревожило. Изо дня в день я искушал Еву любимыми блюдами — бесполезно. Обеспокоенный, попытался надавить и понял, что ступил на зыбкую почву: в покорности Евы чувствовался надрыв — я не хотел ломать жену ещё больше.
Совместные обеды и ужины были мучительны, наполнены неловкими паузами. Я спрашивал — Ева отвечала.
Я замолкал — воцарялась тишина. Ева смотрела на часы. Я пил вино, вкуса которого не ощущал, чтобы оправдать своё присутствие за столом. Спустя положенные тридцать минут супруга прятала часы в карман, благодарила за нетронутую еду и шла к лестнице. Наблюдая за ней, удаляющейся, я испытывал и досаду, и облегчение. И ждал следующую возможность побыть вдвоём.
Но сильнее я ждал «ночей». После ужина прислушивался к шорохам наверху. Пока перо скрипело по бумаге, я метался из угла в угол, кусая губы от нетерпения.
Как я её хотел! Замирал, слыша, как отодвигается от стола кресло, как деревянные ножки скользят по полу. Шуршали бумаги: Ева раскладывала документы по стопкам. Раздавались шаги. Скрипели двери. Я считал удары сердца и после двадцатого взлетал по лестнице.
* * *— Тише, тише, — сидя на кровати, я прижимал Еву к груди и, утешая, гладил по голове. Сколько раз я будил её от кошмаров во время путешествия по Европе — в отелях Италии, Испании, Венеции, Чехии.
Она кричала во сне, через ночь плакала. Металась по постели. Царапалась, когда её пытались разбудить. Продолжала отбиваться с открытыми глазами, видя перед собой призраков прошлого. Постепенно её взгляд становился осмысленным, фокусировался на мне, в темноте любимая ощупывала моё лицо дрожащими пальцами — лоб, нос, скулы — хотя никогда не прикасалась при свете дня.
Порой она успокаивалась быстро и отстранялась, давая понять, что не нуждается в утешении. Но чаще опускала голову мне на плечо, и я получал возможность наслаждаться желанной близостью.
Я думал: кошмары себя изжили, но теперь по снам кочевали другие воспоминания — те, за которые следовало благодарить Махаллат и меня.
Тело в моих объятиях напряглось.
— Мне снились ямы, — прошептала Ева, отстраняясь. — Каково провести там год?
— Вы этого не узнаете, — я мягко погладил её по щеке.
— Я не помню, как заключала контракт.
— Махаллат не отпускала вас, пока…
— Да, ты говорил.
