Рай. Том 2

В то время она восприняла это как упрек ее эпистолярному стилю.

«Ты сама не очень-то усердный корреспондент, верно?»

Пока доктор не запретил ей много двигаться, Мередит сама опускала письма Мэтту в почтовый ящик в конце длинной подъездной аллеи, но всякий мог открыть ящик и вынуть потом письма — ее отец или слуги-Те пять писем, что она получила от Мэтта, Мередит взяла сама из рук почтальона, и только потому, что часами ждала у ящика. Возможно, до Мэтта дошли лишь те письма, которые она лично отправила по почте.

Ужасное подозрение родилось в душе, и Мередит, сама того не желая, взглянула на Мэтта, стараясь подавить порыв расспросить его подробнее о письмах. Двери лифта открылись, и Мэтт провел ее через вестибюль на улицу, где у обочины стоял «роллс-ройс» темно-бордового цвета, сверкая словно драгоценный камень в свете уличного фонаря. Мередит скользнула на сиденье, обитое дорогой желтоватой кожей, и напряженно уставилась перед собой, ожидая, пока Мэтт включит зажигание. Машина медленно влилась в общий поток.

«Ролле» был очень красив, но Мередит скорее язык себе откусит, чем похвалит машину… и кроме того, она все еще мучилась мыслями о письмах. Очевидно, Мэтт тоже думал об этом, потому что, как только они остановились у перекрестка, спросил:

— Сколько писем ты получила от меня? Мередит не хотела отвечать, честно стараясь игнорировать его, но поняла, что не может молча дуться."

"— Пять, коротко ответила она, глядя на свои затянутые в перчатки руки.

— А сколько написала сама? — настаивал он.

Мередит, поколебавшись, пожала плечами.

— Сначала я писала тебе дважды в неделю. Позже, когда ты не отвечал, стала писать раз в неделю.

— Я написал тебе десятки писем, — снова повторил он, на этот раз куда более подчеркнуто. — Вероятно, твой отец перехватывал письма и совершенно случайно не смог заполучить те пять, что попали тебе.

— Теперь это уже не важно.

— Разве? — с уничтожающей иронией осведомился он. — Боже, стоит мне подумать, с каким нетерпением я ждал писем от тебя, что чувствовал, когда доставляли почту, а для меня ничего не было!

Напряжение и страсть в этом глубоком голосе потрясли Мередит почти так же, как произнесенные слова.

Мередит ошеломленно взглянула на него, поскольку раньше он ничем не давал понять, что она значит для него что-то как личность. В постели — да, но и только.

Неяркий свет приборной доски бросал отблески на застывшее мужественное лицо Мэтта, подчеркивая скульптурно очерченный рот и надменный подбородок.