Рандеву на границе дождя

– С одной стороны, должность досталась тебе слишком легко, чтобы ты ценил ее по достоинству, а с другой – ты не имел возможности закалиться в борьбе.

– Тебя послушать, так я прямо безвольный маменькин сынок…

– Что ты, конечно нет! Ты прекрасный доктор, но вялый руководитель и, уж прости, не блестящий ученый. А хуже всего, что ты молодой!

Руслан пожал плечами. Слушать такое от Милы было очень тяжело. Он привык доверять ее мнению, следовательно, раз она говорит, что он дурак, значит, так оно и есть. Впрочем, Руслан подозревал это и раньше.

Он ощущал себя свободно и уверенно в операционной и был спокоен за свои управленческие решения, но каких-то научных озарений у него не бывало. Читая чужие работы, он легко схватывал мысль, думал, это же очевидно, как я сам не догадался, но никогда «сам не догадывался». Утешался тем, что мало опыта, мало материала, и не мог признать, что на самом деле мало мозгов!

– Хорошо, я дебил, согласен. А молодость моя при чем тут?

– Ну как же… Сейчас тебе продлят контракт на пять лет, потом еще на пять, потом еще… Ты слишком честный и порядочный, чтобы толкать тебя вверх по карьерной лестнице, так что будешь руководить кафедрой еще лет двадцать.

Может быть, у тебя появятся самородки, которых ты станешь пестовать, и кафедра засияет в новом блеске, а может, у тебя с годами испортится характер, и ты начнешь гнобить молодые дарования, кто знает… И будет такое серенькое болотце с фантастически прекрасно оформленной документацией.

– Знаешь, Мила, порядок в бумагах – это еще не показатель посредственности!

– Не в этом суть.

Тебе нравится оперировать, так иди и оперируй. Вон на Яна Александровича посмотри, сколько раз ему обрубали карьеру, а она у него снова отрастала, как у ящерицы хвост, потому что он всегда делал, что хотел. И у тебя образуется. Может быть, пойдешь начмедом куда-нибудь, может, уедешь в другой город… Раньше у тебя были обязательства, но теперь, как ни цинично это звучит, ты свободен и можешь выбирать, что тебе нравится по-настоящему, а не то, что должно.

Он покачал головой. Разве Мила понимает, что ему нельзя уехать от матери после того, как она столько лет ухаживала за Олей… Добровольное затворничество привело ее к одиночеству, остался только суррогат дружбы в социальной сети.

И кем он будет, если теперь, когда надобность в сиделке отпала, помашет маме ручкой и уедет на край земли?

– Я была бы тебе очень благодарна, если бы мы не поссорились сейчас, – мягко заметила Мила.