– Значит, в канализацию вы не хотите. Что ж, можно и по закону разобраться. Покушение на убийство – статья серьезная. К тому же у вас в карманах может анаша оказаться или патрончик… Лет на пять-семь потянет. И без всяких амнистий…
– Чего ты хочешь? – хрипло спросил Фогель.
– Ничего. Но за отца я тебе кадык вырву! – прошипел Расписной. – Помнишь, ты сказал, что сам заточку в брюхо совать не умеешь? Это точно! А вот я – все умею! Сваливай, и чтоб больше я тебя никогда не видел! Иначе – кранты! Ты меня понял, киллер яйцев?
Отпетый уголовник Расписной и облеченный властью старший лейтенант милиции Волков, объединившись в одном теле, способны убедить самого стойкого бойца за идею.
Тем более что упорство в идеологической борьбе и способность поставить на кон собственную жизнь требуют совершенно разных личностных качеств.
Фогель кивнул:
– Я все понял, Вольдемар. Не надо волноваться.
Старший лейтенант Волков подозвал Ивонина.
– Отвезите его на вокзал и посадите в любой поезд. А если когда-нибудь еще увидите эту рожу – задерживайте и сообщайте мне.
А я займусь им с пристрастием.
– Есть, командир, – козырнул старший экипажа.
– Я ничего не понял, – сказал Генрих, когда они остались одни. – Иоганн вел себя совершенно нормально, подчеркнуто миролюбиво. Сказал, что не осуждает меня, потому что это они меня вынудили. Мы расстались, как друзья, как прежде… Он приглашал меня в гости… Меня вновь стала мучить совесть. Почему ты так грубил ему, так ужасно угрожал… И кто этот человек, который разбился?
– Пусть твоя совесть успокоится, – Волк обнял отца за плечи.
– Этот человек поджидал тебя в подъезде. Чтобы ударить ножом, когда ты пойдешь провожать своего друга Иоганна. И убить. План разработал твой друг Иоганн. Когда я погнался за этим человеком, он выбежал на крышу и сорвался вниз. Вот и все.
– Сам сорвался? – У Генриха было странное выражение лица. – Такие люди обычно крайне осторожны…
– Конечно, сам, – как можно искренне ответил Волк. Но, похоже, отца он не убедил."
"– И все же ты очень страшно говорил с ним.
Я даже перестал узнавать своего сына. Ты говорил как… Как…
Генрих так и не смог подобрать нужного слова. Волк тяжело вздохнул:
– Все мы меняемся, отец. И с этим ничего не поделать. В голосе его прозвучала горечь.
* * *Мотька уже подумывал, что не грех бы избавиться от своей дурацкой кликухи. Он еще молодой, не до смерти же с такой беспонтовщиной ходить… Когда человек меняется, и погоняло новое появляется.
А жизнь его теперь пошла в гору, это ясно.
