С третьей попытки калмыку удалось прилепить хлебную пулю к решетке шестой камеры, а еще через несколько минут привязанная к нитке записка, трепыхаясь, как насаживаемая на булавку бабочка, протиснулась в щель и исчезла. Новая «дорога» просуществовала до вечера, и по ней успел вернуться ответ.
– Давай сюда, братва! – махнул все еще черноватой ладонью Микула.
Расписной, Катала и Зубач были приняты в сто восемнадцатой хате как авторитетные арестанты, их сразу включили в блаткомитет. Они неторопливо подошли, потеснили Грушу со Скелетом и стали за спиной смотрящего.
Калмыку места не хватило, и он сопел в стороне, не видя малявы и не контролируя ее содержания. Настоящий, опытный бродяга так бы себя не вел. Значит, он просто тупой «бык».
Микула развернул маленькую, сильно измятую бумажку с косо оборванным краем, тщательно разгладил и принялся вслух читать корявые карандашные строчки.
– «Любой спор на интерес и есть игра на интерес». Потом перевернул малевку и прочел текст с другой стороны листка:
– «Эту рыбу никто из честных бродяг не знает.
На „четверке“ он точняк не был. Пинтос про него не слыхал. Смотрите сами и решайте по нашим законам…»
Микула медленно свернул записку, подумал.
– Ну, Груша, чего делать будем? – спросил он, обернувшись к одному из своих подручных. Чувствовалось, что смотрящий не особенно разбирается в таких делах.
– Ну, эта… Давай малевку по хатам прогоним… Как решат…
– Скелет?
– Давай… Спросим…
– Чего вы фуфло гоните! – возмутился Зубач. – Кого еще спрашивать? Нам самим надо разборняк чинить.
Расписной, тащи его сюда!
Зубач явно перехватывал инициативу, и ясно было как божий день, что он хочет схавать Микулу и стать на его место.
Вольф подошел к шконке спящего новичка и уже хотел нагнуться, чтобы похлопать по одутловатой харе.
– Притворяется, гнида, – предупредил кот. – Поберегись, у него мойка [57] в клешне.
Этого Расписной не ожидал. После тщательного шмона на приеме ему казалось, что ничего запретного пронести с собой в камеру невозможно. Но веки здоровяка действительно напряжены и чуть подрагивают, у спящих они расслаблены.
И руки сжаты в пудовые кулаки…
Не приближаясь вплотную, Вольф уперся ногой в бок лежащему и резким толчком с усилием сбросил стокилограммовую тушу на бетонный пол. Раздался глухой удар, вскрик и тут же рев бешенства.
– Паскуда, на Резаного тянешь! Распишу, как обезьяну!"
"С неожиданной ловкостью новичок вскочил и бросился на Расписного, целя зажатой между пальцами бритвой ему в лицо.
