Расстрельный список

Мы все же вышли на твердую почву! И обустроились на ночь в полуразрушенной саманной хозяйственной постройке. Такие хлипкие сооружения возводят вдоль полей для разных хозяйственных нужд или чтобы переночевать во время уборки урожая. Пол был устлан истлевшим прошлогодним сеном. Недавних следов чьего-либо присутствия здесь не наблюдалось, видимо, строением не пользовались давно.

Коновод, к моему удивлению, вновь ожил, приободрился, но его колотило. Обычно и в жару он зябко ежился, теперь же, после ранения, вообще трясся мелкой дрожью и жаловался:

– Холодно мне, Указчик! Жилы о жилы стучат!"

"Хотя, справедливости ради, и ночь выдалась необычно прохладная.

Вот странно. Еще вчера жарило так, что дышать невозможно. И явственно ощущалось, как растет давление в атмосфере событий. А с первым выстрелом находящегося в засаде пулемета будто лопнул накачиваемый горячим воздухом воздушный шар. Все напряжение событий рвануло самым фатальным образом. Весь перегрев страстей и ожиданий разом испарился. А вместе с этим ушла и жаркая погода.

– Сейчас согреем, – нехотя произнес я.

Пришлось рискнуть и развести в помещении огонь. Дым выдувался в оконный и дверной проемы, никогда не знавшие стекол и дверей.

Я по-честному поделил оставшиеся сухари и вяленое мясо, которые всегда в походах таскал с собой в сумке на боку на самый крайний случай. Мало ли куда судьба-злодейка забросит. А такой нехитрый запас может спасти от гибели.

Костерок мирно горел, даря тепло и покой. Позади у нас ужас и кровь, крах и бегство. Впереди – неизвестность.

А между ними – умиротворяющее мерцание огня и красные отблески на усталых лицах. Судьба пустила меня от щедрот своих в крохотный зазор между своими жерновами, где можно расслабиться мимолетно, пока тебя не начнут перемалывать снова.

Даже обычно злобное лицо Коновода размягчилось, в его взгляде на горящие поленья появилось нечто задумчивое, устремленное в вечность.

– Знаешь, – проговорил он, растягивая слова. – Каждому ведь свое суждено в жизни. Вот мне – бить и быть битым.

Сколько себя помню, всегда дрался. Сначала на кулачках. Потом на ружьях и наганах. А было время, так и артиллерия в ход шла. И знаешь, зачем я это делал?

– Зачем? – лениво спросил я.

– Искал свою правду. Ту, за которую стоит драться, лить кровь – свою и чужую. И нашел. Вот она! Эта степь. Этот ковыль. Этот народ. И свобода моей земли. Моего народа! – умиротворение его куда-то делось, глаза выкатились, безуминка вспыхнула в них.

– Да я тоже за то, – согласился я.