Джейсон немного помолчал, ожидая, пока бренди не окажет своего действия. Затем спокойно сказал:
– Во-первых, объявление в газете о нашей помолвке дал не я, а Чарльз. Во-вторых, вы так же, как и я, не горите желанием обручаться со мной, не так ли?
– Абсолютно верно! – гордо заявила она.
– В таком случае зачем же плакать по поводу того, что мы не обручились?
Виктория одарила его взглядом, полным высокомерного презрения.
– Я и не думала плакать.
– Неужели? – Развеселившись, Джейсон посмотрел на слезинки, еще висевшие на ее длинных загнутых ресницах, и дал ей белоснежный носовой платок.
– Тогда почему же у вас нос покраснел, глаза опухли, лицо побледнело и…
Под действием бренди девушка чуть не хихикнула; вытерев слезы, она смущенно сказала:
– Это совсем не по-джентельменски – замечать такие вещи.
На его суровом лице появилась ленивая улыбка.
– Пожалуй, я еще не сделал ничего такого, отчего у вас могло бы возникнуть впечатление, что я – джентльмен!
Подобное признание Джейсона заставило Викторию неохотно улыбнуться.
– Вы абсолютно правы, – заверила она. Сделав еще глоток, она снова откинулась на подушки. – Я плакала не из-за этой глупой помолвки. Из-за нее я просто разозлилась.
– Тогда отчего вы плакали?
Крутя бокал между ладонями, она пристально всматривалась в янтарную жидкость.
– Я вспоминала о маме. Леди Кирби так презрительно отозвалась о ее репутации!.. Это настолько вывело меня из себя, что я не знала, как ответить.
Она быстро взглянула на него из-под ресниц и, поскольку ей показалось, что он проявляет неподдельный интерес к ее рассказу, запинаясь, продолжала:
– Моя мама была доброй, ласковой и нежной.
Я начала вспоминать, какой чудесной она была, и от этого заплакала. Понимаете, с того момента, как умерли мои родители, на меня что-то находит – то я чувствую себя прекрасно, то вдруг наминаю невыносимо тосковать по ним и из-за этого плачу.
– Это абсолютно естественно – плакать о людях, которых любишь, – сказал он настолько мягко, что она не могла поверить своим ушам.
Испытывая странное чувство успокоения от его присутствия и низкого мягкого голоса, Виктория отрицательно покачала головой.
– Я скорее плачу о себе, – виновато призналась она. – Плачу от жалости к самой себе, оставшейся без них. Я никогда не думала, что могу быть такой трусихой.
– Мне доводилось видеть, как плачут и храбрые мужчины, Виктория.
Она вгляделась в его суровое, как бы изваянное из камня лицо.
