Раздевайся, Семёнова!

Кстати, можешь устроить свои книжки у меня в кабинете. Я там редко сижу.

Мое лицо вытянулось.

– У тебя еще и кабинет есть?

– Конечно… – он подошел ближе и обнял меня за талию. – Я же профессор.

Распаковывание книжек отложилось до утра – всю оставшуюся ночь мы занимались тем, что в высокопарных женских романах называется «утехами любви». Потом вместе принимали душ, что закончилось еще одной, ужасно развратной «утехой» – на этот раз в опасно-вертикальном положении. Повиснув на мокром и мыльном Знаменском, я уже не пыталась сдерживать себя – стонала и всхлипывала, как душе было угодно, пока он вбивал меня в кафельную стенку и шептал на ухо что-то такое, о чем и вспомнить потом было стыдно…

С Юлькой мы окончательно разбежались.

С одной стороны, мне было жаль расставаться с единственной в городе подругой, а с другой, я никак не могла простить ей свинского отношения ко мне в последние пару недель. Не говоря уже о том, что благодаря ей я так долго не могла решиться на нормальный секс.

Где-то с неделю я не решалась забрать оставшиеся в комнате вещи, но в конце концов Знаменскому надоели мои постоянные мотания из центра в общагу, и обратно – то на такси, то на метро, то припахивая его самого… Улучив момент, когда я точно знала, что не пересекусь с Юлькой, я попросила Виктора подождать меня с машиной на парковке, и быстро, на одолженной в супермаркете тележке, спустила вниз оставшееся барахло.

В том числе и мой любимый, но в суете последних событий немного подзабытый фикус Бенджамина.

– Это… куда? – растерянно оглядывая напольный горшок с разросшимся деревцем, Знаменский выглядел обескураженным, и я вспомнила, что живых растений у него в доме не видела. Значит, не любитель.

– Можно в кабинет, там все равно полно моих вещей… Ну, пожааалуйста… – я умоляюще сложила вместе руки. – Он ведь загнется без меня…

И подумала – какое счастье, что у меня нет котов.

А то ведь он из-за кота к родной матери редко приезжает. Пришлось бы выбирать…

В общем, фикус мы не бросили.

Однако, кроме того, что каждое утро, как и прежде, начиналось с поливки разлапистого деревца с перевитыми стеблями, жизнь моя изменилась от слова совсем.

Для начала, в первый раз в жизни кто-то хотел – нет, требовал! - чтобы я «ехала домой, потому что уже поздно и скоро стемнеет».