В вашем возрасте это уже неважно.
Ее слова меня и правда уязвляют. Мало того, что я толстая по словам Антонам, так теперь еще и старая по словам дочери.
– Ну спасибо, дочь, что в свои сорок я для тебя старуха. Вы с отцом точно родственники. Неужели ты такая же черствая, как и он, и ни капли сочувствия ко мне проявить не можешь?
Я бы, может, и сдержалась, приняла бы дочь в дом, не укорив ее в решениях, но ее святая убежденность в том, что я робот, который не может страдать, но всегда готов выслушать и поддержать.
Словно не человек я вовсе. Не женщина.
– А чего ты обижаешься, мам? Вы же с отцом друг друга не любите, к чему тебе страдать? Живешь в свое удовольствие, отжала себе всё, что отец нажил за годы брака. Тебе грех жаловаться.
Она повторяет чужие слова, будто особо не задумываясь, как оскорбляет меня и ранит, и оттого мне больнее, даже ком в горле застревает, не протолкнуть.
– Не ожидала я от тебя такого, дочь, – выталкиваю из себя то, что лежит на душе, но Адель будто не слышит.
Заламывает руки и стонет, опуская голову на стол."
"Мы обе молчим, а потом она своим признанием лишает меня самообладания и всякого спокойствия.
– Я беременна, мам.
– От кого? – выдыхаю я, надеясь, что ее ответ будет не тем, который я с ужасом жду.
С самого детства она была влюблена только в одного человека, который не отвечал ей взаимностью. Я надеялась, что эта блажь выветрится из ее головы, но, видимо, мои надежды тщетны.
– От Марка, племянника Фаины, мам.
Во рту образовывается горечь со вкусом полыни.
Неужели Фаина подложила мою дочь под своего родственника, чтобы заручиться ее поддержкой? Или хотела испортить мне жизнь, подгадить, разбив Адель сердце и оставив ее матерью-одиночкой.
Несмотря на мою собственную обиду, я в первую очередь мать. Отправляю Адель в комнату, а сама одеваюсь и, не обращая внимания на погоду и глубокую ночь, беру такси и еду по новому адресу Фаины и Антона.
Всё это время она скрывалась за спиной Антона, делая мне гадости исподтишка, но сегодня я намерена прижучить ее к стенке и вытряхнуть всё ее дерьмо наружу.
Глава 17
Я вдавливаю палец в дверной звонок и с каким-то садистским удовольствием продолжаю жать на него, слыша, как непрекращающаяся трель терроризирует спящих в квартире.
На секунду становится жаль ребенка, ведь Тоне всего семь лет, но затем я вспоминаю ее агрессию в сторону своей дочери, и вся жалость улетучивается, как не бывало.
