Разрешаю смотреть

— И всё? — продолжаю допытываться я. — А твой брат?

— Ему семнадцать. Мать прилетела на похороны.

— Твоя мать живёт не здесь?

— Нет.

Кажется, на этом лимит его терпения заканчивается, потому что, сказав это, он сплетает наши пальцы и двигается в сторону выхода из квартиры, прихватив ключи от машины. Поднимает с пола свою куртку и набрасывает на мои плечи, быстро поцеловав в нос.

На улице пасмурно, но гораздо теплее, чем вчера. Больше похоже на удушливый штиль после бури. Здесь даже есть люди, и они передвигаются по тротуарам и пешеходным переходам.

Пока мы движемся по городу в общем трафике, на нашу машину не обращает внимание только ленивый или собака на поводке.

На телефоне у меня висит пропущенный от мамы, но когда я ей перезваниваю, она не отвечает. Жуя губу, сочиняю для неё подходящую чушь и не забываю написать о том, что у нас всё нормально, после чего убираю телефон в карман толстовки.

Федя тормозит на парковке громадного торгового центра, которого на моей памяти здесь раньше не было.

Все тридцать минут, которые у меня занимает подбор продуктов для нашего обеда, ужина и завтрака, Немцев молча ходит за мной, запихнув руки в карманы джинсов и рассматривая полки с товарами.

Забив тележку, тащу его в текстильный отдел, потому что мне, как и любому нормальному человеку, удобнее функционировать в трусах и сквозняки между ног — это развлечение на любителя.

— Как тебе такие? — поворачиваюсь к Феде, держа в руках хлопковые трусы с отпечатком кошачьей лапки в самом интересном месте.

Опершись локтями на ручку тележки, усмехается. Выпрямившись, снимает маленькую вешалку у меня над головой и рассматривает трусы с чебурашками, после чего молча бросает их в корзину.

— Мы точно не в детском отделе? О, какие милые! Возьмём?

Демонстрирую Феде набор повседневного нижнего белья с собаками корги в женском и мужском варианте. Это серьёзно кто-то носит?

— Я это не надену, — чрезмерно серьёзно предупреждает он, будто эти трусы угрожают его чести и чести его предков.

— Ты что, сноб? — смеюсь я, перебирая стопки и хихикая. — Я никому не скажу. Никто не узнает. Так что?

— Не-а, — отвечает рассеянно, глядя куда-то поверх моей головы.

— А если я попрошу? — обнимаю его за шею, встав на цыпочки.

Его глаза опускаются на меня, а потом снова смотрят за мою спину. Из них пропадает всё веселье. Обернувшись, не вижу ничего примечательного.

— Я умею просить, Феденька, — тяну к себе его голову, прижимаясь губами к его скуле.