Разрешаю смотреть

Моя семья никогда не упрекала меня в том, что меня слишком много.

Может быть, они умалчивали?

Меня снова топят обида и неуверенность в себе, с которой ещё сегодня утром я практически не была знакома, теперь же она засела где-то на подкорке.

— Чего тебе? — спрашиваю резко, принимая вертикальное положение и собирая разбросанные вокруг шезлонга вещи.

Свою книгу, свой сарафан и свою шляпу. Быстро натянув сарафан поверх купальника, встаю, не собираясь любезничать.

Сейчас, когда я босая, мне приходится задрать подбородок, чтобы посмотреть в его грубо сколоченное, очень своеобразное лицо.

— Это твой? — спрашивает, возвышаясь надо мной и вертя в руках мой безжизненный телефон, с которого на плитку капает вода.

На фоне загорелых пальцев коротко подстриженные ногти выглядят практически белыми. Тембр его голоса снова резонирует с моими внутренностями, и я вроде как уже к этому привыкла.

"Чёрт знает, как он достал мой телефон из бассейна. Совершенно точно для этого ему не пришлось туда нырять. Я не могу не отметить, что садовник совершенно сухой, и этот “кежуальный” стиль на его подтянутом тренированном теле смотрится как родной и вообще ему идёт.

— Да. — Выхватываю гаджет. — Уронила.

— В центр бассейна? — Складывает на груди руки.

— Да, в центр бассейна. — Обхожу его по дуге, чтобы надеть шлепки.

Повернув вслед за мной голову, бормочет:

— Ты что, плакала?

Натягиваю шляпу пониже и вешаю на нос очки, бросая:

— Не понимаю, о чём ты.

— У тебя лицо опухло, — замечает тихо.

— Ну ты урюк! — Вгоняю ноги в свои сланцы, словно они виноваты в том, что родственник Немцевых назвал меня опухшей.

— Кхм… кто? — переспрашивает с любопытством.

— Сушёный абрикос, — расшифровываю ему, поднимая голову.

Кажется, сейчас я второй раз в жизни услышу его смех, потому что его губы подрагивают. Очень сильно, а потом я и вовсе вижу край его белых ровных зубов.

Улыбки ему идут. Ну и ладно.

— Хм, понятно... — откашливается, давя улыбку так, будто она в этом регионе вне закона.

— Ничего тебе не понятно, — поджимаю губы и бью его в плечо томиком Стендаля. — Ты вчера меня бросил. Меня могли изнасиловать.

Его густые широкие брови хмурятся под рамками очков. Он соображает так усиленно, будто решает головоломку!

— В посёлке? — уточняет в некотором изумлении.

— Да, в поселке, — цежу я.