Слова, которым я никогда бы не поверила, не скажи их сам убийца. Тот, кто повинен в смерти брата.
Тело отреагировало раньше мозга. И я даже не сообразила, что творю. Очнувшись, обнаружила себя несущейся на полной скорости через стол к Шамилю. По пути выхватила из подставки для канцелярских принадлежностей остро заточенный карандаш и рванула в своём тесном платье вперёд.
Никто не успел отреагировать. Остановить меня, когда моя рука полетела с карандашом, как пикой, в глаз Хозяина.
Лишь за пару сантиметров от роговицы он успел перехватить моё занесённое запястье.
Я дёргалась, пытаясь завершить начатое. Но даже на адреналине оказалась неспособна справиться с Шамилем. Поднявшись, он вытащил меня на свою сторону, сжимая обе руки и притягивая к собственному телу."
"А я продолжала биться, пытаясь вырваться из железной хватки. Пока мужчины с определённой долей неловкости наблюдали за моей личной драмой.
С губ срывалось страшное осознание. Истина. И я повторяла: «Ты убил его. Ты убил его».
– Ненавижу, слышишь? Никогда не прощу! – закричала ему в лицо, когда он развернул меня к себе.
Тяжело дышу, замечая, как сжимается его челюсть, а глаза остаются непроницаемыми. Карие глаза стали ещё чернее, чем прежде. Затягивая меня всё глубже на дно. Расслаблюсь – и с лёгкостью в них утону.
Возникла догадка, что Шамиль сказал страшную правду намеренно. Чтобы я не питала иллюзий.
Но его слова разрушили всё.
Я не верила Соломону, я не верила Короткову. Я не поверила бы и собственному отцу. Но Шамиль признался во всём сам.
Он заказал отца. Может быть, не он стрелял, но по его вине брат погиб.
– Моя дочь не особо хочет идти с тобой, – голос родителя звучит довольно, – впрочем, Василиса, если убьёшь его ночью, кто тебя осудит.
Замерла, слыша лицемерные слова. Он и не скрывает, что не собирается бороться за меня. И даже эта сделка для него более чем приемлема. Ведь выходит, что Хозяин прощает ему его долги. А в обмен получает меня. Не прогадал ли Ямадаев? Стою ли я всего состояния отца?
Ощущая на себе руки Шамиля, я посмотрела в сторону отца, горячо сожалея, что он остался жив, а не Васька.
И не понимая, кого ненавижу сильнее, его или Шамиля.
– Ты хотя бы его вспоминаешь? – сдавленным голосом спрашиваю, поднимая тему, которую не решалась поднять с момента нашего воссоединения год назад. – У тебя сын был, помнишь? Если ты жив, почему он мёртв?
Слёзы застилают глаза. Струятся по щекам. И я не могу остановить их и перестать испытывать ужасающую по своей силе боль.
