Меня-то проще представить в зоопарке, пытающейся засунуть руку по локоть в пасть льва.
– Ох, я глупая. Я вам ничего не говорила!
Спохватившись, зажимает обеими руками рот, глядя на меня с таким лицом, будто совершила самую страшную в жизни оплошность. Хозяин за длинный язык не похвалит. Да вот поздно уже идти на попятный.
Смотрю на неё воспалённым, напряжённым взглядом. Мне хочется приставить к её горлу острие ножа и поторопить.
Но вместо этого я лишь склоняю голову вбок, ожидая ответа.
– Только, пожалуйста, не говорите господину Ямадаеву, что я вам рассказала! Он же меня уволит.
Меня мама убьёт!
Думаю, мы ровесницы с ней, но ощущение, будто я уже успела десять жизней прожить, пока она переживала о том, что сделает с ней мама.
– Не скажу, – флегматично отвечаю.
Ей и хочется и колется поделиться сплетнями. Скучно, должно быть, ей тут. Не с кем почесать языком.
– Госпожа Самира погибла. Почти шесть лет прошло, – всё же решается поведать. Её глаза бегают по моему лицу, пытаясь найти во мне жаркий интерес или одобрение.
– Такая грустная история.
Сокрушённо опускает очи в пол, словно ей действительно есть дело до этой Самиры, жившей тут ещё до неё.
Не ощущаю от Аиды злого намерения, лишь безыскусность и простоту. И всё же не могу сдержать раздражения на неё, природы которого не понимаю. Возможно, не зря гонцов, принёсших плохие вести, убивали.
– Погибла? – хмурюсь. Ничего не соображаю. – Несчастный случай?
Кивает нервно.
– Наверное, лучше, если вам Хозяин сам обо всём расскажет, – вновь начинает мяться, чем меня лишь раздражает.
Мне хочется надавить на неё. Зажать в углу и пытать, пока не выложит всё до точки. Но вижу по её лицу, которое из любопытного превращается в кроткое за одну секунду, что ничего подобного лучше не творить.
– Можно кофе? Ужасно хочется, – улыбаюсь из последних сил, плохо симулируя добродушие.
Девушка выдыхает с облегчением, посчитав, что угроза миновала.
– Да! Конечно! Конечно! Господин приказал накормить вас! Я такая растяпа! Шла за вами, а тут вы.
Комната должна была быть запертой на ключ. А я, убираясь, забыла запереть, – она тараторит, выпроваживая спешно вон. А у меня в груди сердце делает кульбиты.
Ничего не соображаю. Не понимаю, какую позицию занимаю на этой шахматной доске.
– Аида, меня зовут Аида, если вы не запомнили, – напоминает она, провожая в знакомую комнату, где я однажды уже завтракала. Правда, к столу меня тогда никто не приглашал.
