Офицеры козырнули друг другу и разошлись.
Когда Игорь и майор вернулись к своим, Скоблик снял фуражку и платком вытер мокрый от пота лоб, хотя погода была прохладной. Все же зима – хотя и мягкая, европейская, без снега.
К майору сразу подошли два командира.
– Кто парламентер, что ответил?
– Оберст Шенхаузен, какой-то фон, мать его за ногу. Кадровый офицер. Просит полчаса на размышления.
– Ха, размышления! Да он по рации со своими связаться хочет.
– Да пусть! Если они запросят помощь, никто не придет, наши уже в десяти километрах от городка этого, пробились.
У немцев вся бронетехника под Кенигсберг стянута, им не до гарнизона Кранца.
– Будем ждать.
Офицеры закурили. Майор пустил дым и повернулся к Игорю:
– Ты о чем с ним говорил?
– Он спрашивал, не немец ли я?
– А ты?
– А что я? Коренной русак, так ему и ответил.
– Он, наверное, подумал, что ты перебежчик ихний.
Время тянулось томительно, майор успел выкурить две папиросы «Беломорканал».
Посмотрев на часы, он снова поднял белый флаг:
– Идем!
Игорь и майор вышли в центр площадки.
На этот раз оберст появился ровно в одиннадцать, минута в минуту. Хм, вот она, немецкая пунктуальность!
Офицеры снова козырнули друг другу.
– Каковы ваши условия сдачи в плен, господин майор? – Было видно, как неприятно немцу произносить эти слова.
– Всем сложившим оружие мы гарантируем жизнь. Содержание и питание военнопленных согласно Женевской конвенции.
– Офицерам оставят личное оружие и награды?
– Награды оставят, оружие нет. И сразу предупреждаю – помощи не ждите.
Наши войска уже под Кенигсбергом, полагаю – с часу на час начнется штурм. Война вами проиграна, господин полковник.
– Да, надо уметь смотреть правде в глаза. Хотя, когда солдаты вермахта стояли под Москвой, вы не думали сдаваться.
– Сейчас иная ситуация. Через месяц-два война будет закончена, Германия капитулирует. Вам отвечать за жизни солдат, если вы не надумаете сдаться.
– Раненым будет оказана помощь?
– Обязательно.
– Что будет с фольксштурмом? Поверьте, там подростки и пожилые люди.
– Пусть сложат оружие. После проверки нашими органами всех их распустят по домам. Мы с детьми и стариками не воюем, если они не совершили военных преступлений.
– Мне тяжело говорить, но я как старший офицер гарнизона принимаю условия советской стороны. В двенадцать часов все военнослужащие, подчиненные мне, выйдут сюда же и сложат оружие.
– Я ваше решение передам своему командованию, – кивнул майор.
Козырнув друг другу, офицеры разошлись.
