Если бы Герман сейчас начал меня обвинять с пеной у рта, я бы смолчала, я бы вытерпела, потому что это означало, что он мне поверил. Он купился.
Если бы Герман сейчас молча вышел и разбил что-то где-то в доме, я бы закрыла на это глаза и тихо бы вышла в гараж, села в свою теперь побитую машину и уехала к сыну.
Но Герман!"
"Вот просто сразу понятно — дерьмовый человек.
Герман заржал!
— Господи, Кристин… — привалился он плечом к двери. — Серьезно впервые слышу такую смешную шутку.
Я стояла и глотала злые жгучие слёзы.
Просто понимала, что все, Герман вынес приговор. Он будет теперь делать все возможное, чтобы затянуть процесс. Он будет шантажировать меня уже двумя детьми. Он не даст сделать аборт, хотя я никогда и не рассматривала эту ситуацию как реальную, просто надеялась, что вдруг все как-то само разрешиться. Он будет давить на меня уже двумя детьми.
И мать тоже.
Она всю плешь проест тем, что куда я одна с двумя детьми. И так Герману надо в ноги кланяться, что взял меня в жены, а уж с двумя детьми я точно никому нужна не буду.
— Что ты ржешь? — зло спросила я, сжимая в руках полотенце, перекручивая его один край так сильно, что кожу на пальцах жгло.
— Ты просто очаровательна, Кристин… — выдохнул Герман и прошёл в ванную, оперся задницей о раковину и прикрыл глаза. — Так пошутить…
— Я не шутила… — холодно заметила я. — Тем более ты сам сомневался в том, что Мирон твой сын, так чего сейчас считаешь, что этот ребёнок твой и его отцовство шутка?
— Никогда я не сомневался, что Мирон мой сын, — тихо сказал Герман и склонил голову к плечу, посмотрел на меня с какой-то толикой боли.
— Ты же сам… — задохнулась я, роняя из рук полотенце.
— Сам… — повторил Герман. — Хотел тебя обидеть. И я понимал, что это дурость и вообще из разряда фантастики, но вот, дурак, хотел тебя обидеть… Как и ты меня сейчас…
Герман шагнул ко мне и мягко провёл ладонью мне по волосам. Заправил пряди у лица за ухо и провёл мне по скуле пальцами, едва касаясь кожи.
— Кристин, то, что этот малыш не от меня, такая же сказка как единороги… — Герман склонился ко мне и выдохнул в волосы. — Ревновать я тебя никогда не перестану. И морды буду бить. Тому же Ольховскому за то, что жрал тебя глазами. Но я никогда не поверю, что девчонка маленькая, хрупкая с тёмной улицы, позволит к себе кому-то кроме супруга прикоснуться…
Герман возвращал меня в состояние моей влюблённости в него. Моей веры в него. И я ненавидела его за это.
