Не принимая его веселья, она отдергивала руку, выворачивалась, щурила глаза и пылала яростью. Он долго ее уговаривал и даже демонстрировал «Агидель» и ее необычайно широкие возможности, и опять хохотал, и опять уговаривал, а потом рассердился.
Что она выдумала, его жена?! Разве он мог изменить ей? Никто и никогда не был ему нужен, только она, и он уверен, что она это знает, как он знал про нее.
Изменяют, когда устают, надоедают, не подходят, когда два разных человека понимают бессмысленность их замкнутости друг на друге, но ведь Сергей с Кирой не были «двумя разными людьми»! Подозревать его в измене казалось так же глупо, как думать, что протез может быть лучше – удобнее, красивее! – чем собственная рука или нога.
Как будто можно по собственной воле поменять живую руку на металлическую!
Тогда она и выселила его на диван, чего раньше не делала никогда в жизни. От ревности выселила, подумал он с сонной гордостью.
– Сережка!..
– Ну что ты выдумываешь?.. – Вытаращенные глаза стали сами собой закрываться.
– Я же тебе говорил, что у меня такая бритва!.. Ты вечно выдумываешь, а потом…
– Какая бритва?! – в изумлении спросила рядом Кира, приподнялась на локте – локоть моментально провалился в пухлую обивку – и схватила его за ухо. Он опять вытаращил глаза. – Я тебе говорю – не может быть! Валентина не могла выстрелить в Костика, потому что она к тому времени давно ушла. Не знаю, кого там видели Федот с Василисой!
Ни при чем бритва «Агидель», понял Сергей. Мы давно развелись. Я сплю на диване, потому что спать с Кирой мне больше нельзя.
Я не муж, я чужой человек, никто.
Да! Костика вчера убили.
– Тебе нужно выяснить, какое отношение Лена Пухова имеет к Костику! Я даже представить себе не могу, какое! Она кто? Ты не помнишь?
– Фотомодель, что ли, – пробормотал Сергей, тщательно отодвигаясь от теплого бока. Отодвигаться было трудно.
– Ну да. Или «Мисс Москва»?
– Шут ее знает.
– Где Костик мог с ней познакомиться?
Диван от его усилий как будто икнул и подло толкнул Сергея прямо на Киру.
Он перекатился на край и сел.
– Черт знает что, а не диван, – пробормотал он и потер щеки, – кто его купил?
– Твои родители, – пропела Кира вечным как мир, сладким голосом, каким невестки говорят о свекровиных подарках, – когда мы ремонт сделали. Ты что, не помнишь? Они все приставали, какой мы хотим подарок, а мы все говорили, что ничего нам не надо, и тогда они купили этот диван. Он был самый дорогой в мебельном на Ленинском.
– Точно.
