Выдвинулся так неожиданно, что они столкнулись, и девица даже покачнулась.
– Простите, Григорий Алексеевич, – сказала она хрипло, – я… тороплюсь.
– Ничего, – ответил Батурин после паузы, – все в порядке.
Очевидно, не все было в порядке, потому что он как-то судорожно перехватил палку, на которую опирался, и даже на секунду взялся рукой за белую стену.
Кобылица сделала движение, как будто намеревалась его поддержать.
– Спасибо, не нужно, – твердо сказал он, – я же говорю, что все в порядке.
Просто так таращиться на них, стоя посреди пустого коридора, было неловко, а Верочке очень хотелось посмотреть продолжение.
Особенно после того, что рассказала акула. Собственно, она почти ничего не рассказала, но бывший военный корреспондент – боже мой, как романтично! – заинтересовал Верочку, которая раньше на него не обращала никакого внимания."
"Она думала только одну секунду, потом вытащила из кармана пиджака оставшуюся с прошлого лета карточку метро и нырнула под блестящий панцирь настенного телефона.
А что такого? Может, ей срочно нужно позвонить! Журналисты то и дело звонили по этому телефону, она сама видела. Карточку она сунула в прорезь и сняла трубку. В трубке громко гудело, мешало слушать. Верочка набрала цифру «два».
– Простите, пожалуйста, – смиренно попросила кобылица еще раз, – я плохо вижу и очень спешу…
– Вы из отдела новостей? – спросил Батурин как-то неуверенно, как будто не сразу вспомнил, как называется отдел, – вас главный вызывал. Правильно?
– Правильно, – согласилась девица, отвернулась и некрасиво шмыгнула носом, – я должна идти, извините.
– Вы что? – Голос у зама был подозрительный. – Ревете, что ли?!
Верочка на миг высунулась из-под панциря, взглянула, спряталась и набрала цифру «три».
– Я… не… реву, – по слогам ответила кобылица, и стало понятно, что она именно ревет, – у меня неприятности.
– Понятно, – мрачно сказал хромой зам главного. – Реветь бросьте. Костик часто устраивает шум по пустякам. Правильно я понял? Вы от Костика идете в такой истерике?
Девица вдруг сорвала очки в модной крошечной оправе и стала судорожно шарить по карманам.
От Батурина она отворачивалась.
– Я не… понимаю, правда, не понимаю… за что он меня так…
– Почему вы не понимаете? Он что, не объяснил, в чем дело?! Я не верю, что он вам не объяснил, за что!..
– Да знаю я, за что! – перебила его девица, выхватила из кармана платок и принялась судорожно протирать стекла. Губы у нее кривились, как в предсмертных судорогах.
