Чего тянули-то? Или опять, – трехэтажный мат, плавно повышающийся до семиэтажного, Кира улыбнулась, не открывая глаз, – или опять какие-то крысы хотели переговоры вести?!
– Батут, ты же знаешь, как у нас операции проходят! Пока доложат, пока согласуют, пока подпишут, пока в известность поставят!
Семиэтажный мат, перерастающий в нечто невообразимое.
– Зачем они охрану замочили? Со страху, что ли?
– Я не знаю! Да это вообще какие-то ублюдки! Когда стали орать, что начнут убивать заложников, я решил, что вы сейчас штурмовать начнете.
Ну, и… Одного я точно прикончил, а про остальных…
– Который с перерезанной глоткой?
– Ну да.
– Вроде ранил одного. Когда мы вошли, – Кира опять усмехнулась – они вошли! – когда мы вошли, он на полу валялся, визжал, как свинья. В рыжих ботинках, сволочь! Модный, твою мать!
Ноздри защекотал сигаретный дым. Кира слушала их невозможный, немыслимый, ужасающий мат, как музыку.
– А ствола своего у тебя не было, что ли?
– Ты че, Креп, больной? Какой ствол! Я на работу шел! С сотрудницей, – Кира услышала улыбку в батуринском голосе, – как нормальный человек, блин! Я со стволом на работу не хожу в отличие от тебя!
– А какая, какая из них сотрудница-то? Ногастая? Или грудастая?
– Обе.
Но я шел с… грудастой.
– Слушай, Батут, и она вот прям с тобой работает, да? Небось командует, да? Иди туда, иди сюда, подай то, принеси это, потри спинку, подай кофей! Да, Батут?"
"– Иди ты к чертовой матери, Крепов! Как был кретин, так и остался! – миролюбиво сообщил Батурин, и Кира поняла, что надо открывать глаза, чтобы не наговорили чего-нибудь, за что потом будет стыдно.
Они были ее герои, ее рыцари, ее спасители, и она не хотела, чтобы ей было за них стыдно.
– Здорово, капитан! Рад видеть.
– Здравия желаю, товарищ полковник.
– Здрасти, товарищ полковник.
– Мы с тобой уж видались, Крепов.
Захрустели осколки, подходил кто-то тяжелый, большой. Кира открыла глаза и повернула голову. Почему-то пол был очень далеко от нее, так что она даже подумала, что непременно ушибется, если упадет.
Впрочем, какое это имеет значение! Теперь – как после войны – почти ничего не имеет значения.
Батурин еще раз затянулся, бросил окурок и не спеша поднялся навстречу тому, кто подходил. И второй – огромный, высоченный, бритый, в камуфляже, с ногой, перетянутой ремнями, и в перчатках с обрезанными пальцами – тоже поднялся и тоже не спеша.
– Молодец, капитан. Не забыл науку.
– Спасибо, товарищ полковник, – деревянным голосом ответил Батурин, – ваша школа.
