Не замечаю, что шепчу это вслух, громко.
- Мне нравится, когда ты меня так называешь...
- Иди ты в пень, Крестовский.
- В пень? Сейчас? Я могу...
- Продолжай, скотина!
- Вот это моя девочка. Да... Сейчас, любимая, еще немного, вкусная ты.
- Займи рот полезным делом, а?
- Слушаюсь, моя госпожа!
Моя госпожа! Ах-ах! Как звучит!
А что он сказал раньше? Любимая?
Нарываетесь на неприятности, господин адвокат, что ж...
Закрываю глаза, улетаю, думаю только о себе и своём наслаждении. В конце концов, я ведь никому ничем не обязана?
Дворжецкий? Ну, он мог бы не отпускать меня с Германом, да?
Макар — это вообще отрезанный ломоть, пройденный этап.
Было, было, было, но прошло...О-о-о...
Господи, почему же так хорошо-то?
- Герман!
- Да, давай, моя королева, моя фемина, кончай!
Спусковой крючок нажат, спущен, выстрел не заставил себя ждать.
О, да...
Хорошо-то как, мамочки! Хорошо!
Судорогой сводит всё, дрожу, трясусь, сжимаю взлетая!
Боже...
Жаль, что так больно падать...
Или меня есть кому удержать?
Он поднимается, вытирает губы, смотрит так.
.. словно пытается считать меня, мои мысли, залезть в мою голову.
А потом так же бесцеремонно хватает за шею и врубается в мой рот страстным поцелуем.
Вот так.
И что мне с этим делать?
42.
Дрожу...
Откат пошёл.
Чувствую себя ужасно. Мне неловко и стыдно. Хочется спрятаться куда-нибудь. Но куда? Есть одно очень удобное место - грудь Крестовского.
Он прижимает меня к этой своей груди и по голове гладит.
- Всё хорошо, тихо... тихо...
- Не надо, пусти.
..
- Никуда я тебя не пущу теперь, поняла?
- Нет.
- Да.
- Нет.
- Ада...
- Уйди...
- Куда я уйду из своей машины?
- Тогда я уйду.
- Куда?
- К Дворжецкому.
- Ага, щаз, с тремя «зэ», уйдёт она. Всё. Хватит. Набегалась.
- Почему ты за меня решаешь? Я, может быть, не хочу!
- Хочешь!
- Нет!
- Хочешь...
Он поднимает мою голову, властно, хватает за подбородок, впивается поцелуем. А у меня слезы катятся.
Я не знаю почему. Просто не знаю и всё.
Наверное, вот именно сейчас я ощущаю как пройден какой-то рубеж.
Сейчас жизнь делится на «до» и «после».
Это еще одни «до» и «после».
Так уже было, когда я узнала об измене Макара.
Когда именно стало на сто процентов ясно, что он мне изменил, что он занимается сексом с другой женщиной. С другими.
Тогда был рубеж.
И больно было. Очень больно.
Но я понимала, что это нужно, и эта боль — она как боль от нарыва, который вскрыли. Вскрыли зная, что будет болезненно, но, если не вскрыть — можно погибнуть.
