Развод по-драконьи

Уже солдаты стали переминаться, давая отдых затекшим мышцам, а я сидела буквально окаменев, как горгулья на императорских воротах.

— Было бы правильно убить тебя за такую ошибку?

Неправильно! Очень неправильно убивать мелких вейр не разобравшись в ситуации! К примеру, нир Шелен весьма пожалел о своем безнравственном поступке, как только понял, что представляет из себя письмо. Даже повелел выстроить маленький мавзолей для несчастной мертвой любимицы на дальнем погосте. Та вея очень нравилась ниру Шелену, вечно получала в подарок то конфетки, то выходной, кто бы мог подумать, что от симпатии до смерти было всего полшага.

Пепельный перевел на меня тяжелый взгляд, в ответ на который я продемонстрировала дружелюбную открытость. Базовые правила переговоров: смотреть в глаза, руками не размахивать, спина прямая, но не напряженная. Не кривиться, не улыбаться, лицо расслабленное. Моя тактика, доставшаяся от матери-иномирянки, действовала и на веев, и на аристократов. И на Пепельного тоже подействует.

Потому что, если не подействует, меня ждет мавзолей, да и то сомнительно.

— Это было не первое письмо, — веско сказала я. — Вообще-то это государственная тайна, но на меня она уже не распространяется. Меня к тому моменту бросили в темницу, и никто моего общества не искал, чтобы взять кровную клятву.

Писем на самом деле было целых три, просто второй секретарь не рассчитывал, что его помощницу убьют на месте сразу после первого письма. Он-то планировал повесить на нее все три зачарованные бумажки, отдающие приказы на самоубийственные действия солдат.

Один из солдат позади Пепельного расхохотался.

— Знакомо. Схватить низшего служащего без суда и следствия, и на копи, или в Ленхард, где концов не найдешь. А кто на самом деле притиснул тебе на стол опасное письмецо и не узнаешь. Меня вон повысили, и пока я радовался, как дурак, на меня потихоньку перевесили все косяки за год работы.

Пепельный задумчиво выслушал солдата, после перевел на меня по-медицински острый взгляд.

— А ну-ка дай руку, — после секундной заминки, я протянула руку, и Пепельный загреб ее своей лапищей. — А ну говори, невиновна?

Он сдавил мне запястье не то, чтобы больно, а, скорее, грубо.

Если выживу, солдатская грубость станет моей обыденностью, поэтому пора привыкать. Стиснуть зубы, затолкать демонову гордость поглубже в темень сердца и продолжать жить, продолжать каждый проклятый день доказывать миру, что меня не сломали.