Развод. Расплата за обман (СИ)

Только все это было не то.

Не могла я никому позвонить среди ночи или поплакать на плече, да и не нуждалась. А сейчас нуждаюсь.

День проходит спокойно.

Когда мы с Колей наедине, я четко понимаю, что он хочет. И от этого становится тепло.

Мы лежим с ним на большом диване в гостиной, я читаю детскую книжку, изображая голосом то маму — медведицу, то маленького медвежонка, и Коля слушает внимательно, иногда даже замирает, складывая ротик буквой «о».

И тогда мое сердце млеет от счастья, и я забываю обо всем, и даже шрам на его груди под распашонкой кажется чем-то уже естественным и родным.

— Мама тебя так любит, — говорю шепотом, — больше всего на свете, Коленька.

За день я успеваю и отдохнуть, и приготовить ужин — по привычке говорю «нам», хотя ем я одна, а ему все достается в молоке.

И даже на улицу мы выходим ненадолго, постоять у фонаря, пока мягкий и пушистый белый снег медленно осыпается на защиту коляски.

— Новый год уже скоро, — говорю вслух, — елку поставим.

Говорю и улыбаюсь, вспоминая, что на наш первый Новый год в этой квартире Марк притащил огромную сосну, настолько большую, что макушка изгибалась под потолком в смешной крючок, а вместо звезды мы привязали на нее бантик.

А потом еще до самого лета то тут, то там находили иголки по всему дому, в самых неожиданных местах.

От этих мыслей светло и грустно одновременно, но я не позволяю себе впадать в режим «ностальгички» — главное, что здесь и сейчас.

Стряхнув варежкой пушистый снег с накидки, мы возвращаемся домой. За заботами время проходит быстро, и когда я смотрю на часы, то вижу, что время уже восемь.

Обычно Марк уже давно дома к этому моменту, — ему нравится купать на ночь Колю. Сегодня эту процедуру мы проходим вдвоем, без Соболевского.

И что-то внутри меня расползается сначала темным ядовитым пятном, а потом все больше и больше заполняет собой пространство.

Почему он так долго на работе? Случилось что-то плохое? Или… наоборот?

При мысли о Тане все внутри жжет кислотой, я вспоминаю ее шлюшье лицо и повадки, которые она не особо-то от меня и таит.

А еще запах духов, осевший на рубашке Марка, как личная печать этой мерзкой юристки.

Слова мужа о том, что он никогда не изменял мне, уже не кажутся такими правдивыми, и не спасают вовсе от черных мыслей, клубящихся в голове.