К тому же, я намеренно петлял по городам, запутывая следы.
Однако риск всё же присутствовал. Соррэн и его семейство знает меня лично. А значит не стоит выходить на улицу при свете дня. У таких, как губернатор, везде есть уши.
И сейчас я раздражённо ходил из угла в угол в небольшой комнате, больше похожей на клетушку. Четыре шага в одну сторону, разворот, четыре шага в другую. Снова и снова.
Кровать, стул, разваливающийся шкаф с висящей дверцой и убогая душевая за занавеской, от которой тянет сыростью и гнилью.
Ощущаю себя зверем, запертым в грязной, дешёвой клетке, похожей на клоповник. Стены давят, и потолок опускается всё ниже.
Из горла вырвался звериный рык — хриплый, надломленный. Пропитанный ненавистью.
Я замер, не дыша, вслушиваясь в собственное тело. Сердце с силой билось о рёбра, пульс грохотал в висках и шумел так, что закладывало уши.
Сжав кулаки до побелевших костяшек, я боролся со своим внутренним разъярённым зверем.
Не сейчас.
Не здесь.
Дай мне ещё немного времени.
А после делай, что должен.
Убедившись, что вторая ипостась временно притихла, я шаркающей походкой приблизился к мутному зеркалу, висящему на хлипком, заржавевшем гвозде.
Меня замутило от того, что в нём увидел."
"Щетина проросла на лице неровными клочьями, глаза смотрели тускло, исподлобья, с каким-то больным блеском.
Волосы — влажные и растрёпанные, прилипли ко лбу.
Какое жалкое зрелище.
Отвращение к самому себе поднялось удушливой волной, ударившись о нёбо. Я не выдержал и с яростным криком всадил кулак прямо в центр заляпанного зеркала.
Удар!
Звон!
И острая, но отрезвляющая боль.
Стекло брызнуло осколками и упало к моим ногам мелким, грязным дождём.
По костяшкам потекла кровь: густая, обжигающая, почти чёрная. Удовольствие и боль слились воедино, заставляя всё моё тело трястись от раздирающих душу ощущений.
Как же я устал.
Закрыв глаза, прислонился лбом к стене. Что-то пробежало по ней рядом с головой, цепляясь за старую древесину маленькими острыми коготками.
Плевать.
Моё время почти на исходе.
Как вдруг снизу, с первого этажа, донёсся едва уловимый бой часов. Глаза распахнулись, зрачки слегка расширились, а потом сузились до размера спичечной головки.
Время пришло.
Рваными, дёрганными движениями, больше похожими на конвульсии, я накинул плащ и натянул глубокий капюшон, полностью скрывая лицо.
Кровь с разбитых пальцев капала на пол, и я рывком отодрал лоскут от простыни, небрежно перематывая ладонь. Так даже лучше.
