Тело немеет, рук и ног не чувствую уже давно, кожа на лице стянута болезненной маской, губы потрескались.
Я совершенно забила на себя как на женщину. Умываюсь мылом, им же тру тело и мою волосы. Зубы чищу через день. Что такое маникюр и педикюр, я позабыла.
Мне плевать на внешний вид, не на конкурс красоты приехала. И вообще, дайте мне упиться своим горем, в конце концов, я имею на это право.
— Ну невозможно на это смотреть, — ревет голос рядом со мной, и я испуганно дергаюсь.
Мирон выходит босиком прямо на ледяной порожек, в домашних штанах и черной футболке.
Грубо поднимает меня со ступеней и с силой прижимает к себе. Бормочет ругательства. Льется трехэтажный мат, который, кажется, слышат все соседи. А я могу думать только о том, что рядом с Мироном мне тепло.
Родная близость, которая ощущается как возвращение домой.
— Угробить себя решила? — шипит сквозь зубы и срывает с меня шапку.
Вжикает молнией и стягивает куртку, щупает ее.
— Охренеть! Насквозь мокрая. Ты вообще дура, Рита?
Отшвыривает ее на пол, сдирает с меня свитер, под которым только тонкая майка на бретельках.
Как куклу ставит меня на ноги и срывает спортивные брюки. На коже остаются красные следы от ткани и его пальцев, но Мирон даже не думает извиняться.
Кучка на полу растет.
Он сажает меня ну пуф, становится передо мной на колени и снимает носки. Касается ступней. Я не чувствую этого прикосновения, потому что конечности онемели.
— Чего добиться хотела? — стягивает с себя футболку, ставит обе мои ноги себе на грудь.
Берет одну ступню и начинает тереть ее, опускает голову ниже, открывает рот и дует на кожу, греет своим дыханием. Я неконтролируемо открываю рот и облизываю потрескавшиеся губы.
Внутри меня разливается забытое тепло. Где-то там, в глубине, зарождается крохотная искра, которая тут же начинает греть грудную клетку.
По телу принимаются бегать мурашки, и я с удивлением смотрю на них. Я и не думала, что смогу что-то чувствовать, но сейчас отчетливо ощущаю нежность, клубящуюся внутри меня.
Она, не спрашивая разрешения, туманом распространяется по всем темным углам, наполняет их мягким свечением.
Согрев одну ступню, Мирон переключается на другую, даже не обращая внимания на то, как меня размазывает на маленьком пуфике. Массирует, опаляет горячим дыханием.
Все это так правильно, так катастрофически необходимо моему замерзшему сердцу. Мыслей нет, я вмиг опустела, не оставила после себя ничего — только лужицу, образовавшуюся под одеждой.
