Ребенок для Азата

Увидев меня, тут же отпускает ногу и улыбается. Размахивает руками и ногами, приветствуя.

Ловлю себя на том, что губы непроизвольно растягиваются в ответной улыбке.

Позади слышится шорох, поворачиваюсь, вижу, как Наира, с тихим стоном, тянет к себе подушку.

— Чш-ш… — шепчу я сыну, — тихо, маленький… Мама устала сегодня ночью, пусть спит…

Мне страшно, все еще дико страшно брать его на руки, и в то же время ужасно хочется сделать это.

Наклоняюсь, бережно подхватываю под спинку и шею, вспоминая вовремя, что Наира говорила поддерживать именно так и не присаживать.

Сын полулежа располагается на моих руках и, радостно гукая, тянет ручки к бороде. Нравится она ему, судя по всему.

Наклоняюсь, позволяя схватить и ощущая поистине неземное удовольствие от маленьких цепких пальчиков в бороде.

— Крепкие пальцы у тебя, Адам… — шепчу я, глядя в темные глаза сына, — это у нас у всех, Наракиевых, такие… Если что хватаем, то не отпустим ни за что… Вот отец твой, дурак, отпустил… Ну ничего, теперь умнее буду… Нравится тебе, сын? У тебя тоже будет борода… Если захочешь.

Я разговариваю с сыном, и кажется, что он понимает меня.

Сбоку раздается тихий всхлип.

Наира сидит на кровати, красивая до боли в глазах, замученная мною, затисканная до следов на руках и шее. Ей идет. Хочется обновлять эти следы, показывая, насколько плотно эта женщина занята теперь.

Она смотрит, как я разговариваю с сыном, сжимает у груди простынь… И плачет.

Меня тут же обрывает: почему она плачет? Что такое? Больно ей? Обидно? Что-то надумала себе уже? Страшно?

Зверь во мне поднимает голову, требуя немедленно успокоить свою женщину.

Я делаю шаг к ней, прямо с сыном на руках, хочу спросить, почему плачет, но замираю соляным столбом, когда она тихо шепчет:

— Азат… Прости меня… Я так виновата, Азат…

Я смотрю на отца своего ребенка, прижимающего к груди сына, и не могу сдержать слез. Наверно, это самое прекрасное зрелище на свете, я его на всю жизнь запомню.