Ребенок для Азата

В своей эгоистичности видя только угрозу, не желая ее устранять мирным путем, сбегая от нее…

Только теперь понимаю, насколько слепа была, насколько обедняла жизнь своего мальчика. И свою! Свою жизнь!

Почему я думала, что человек может реализовать себя только в работе? Почему я забывала о том, что каждый день моего сына — бесценен? И то, что он проходит без меня, ужасное преступление?

Мне не хватало денег? Хватало. Живу я в квартире, которую предоставил центр, мне выплачивают пособие, на которое можно жить. Не богато, но вполне сытно.

И работа у меня есть, можно же было не хвататься за все проекты подряд, стремясь выслужиться, а работать по силам, уделяя больше времени моему мальчику. В конце концов, меня никто не гнал в офис, я сама захотела! Потому что так мне казалось правильным для карьеры.

Но зачем мне эта карьера, если я не вижу глаза своего сына? Не наблюдаю, как у него растут зубки, не знаю, какой цвет краски он предпочитает в этой самой развивающей игре? И игру-то ему Аня нашла! Не я!

Стыдно… Всевышний, как стыдно…

И Азат… Он такой светлый сейчас, такой довольный.

Осторожно держит Адама, смотрит на него внимательно, что-то так серьезно объясняет…

И мне стыдно. И перед ним тоже.

Сердце болит все сильнее, глаза заволакивает слезами, и я не могу сдержаться.

Пытаюсь, жму руку к губам, чтоб ни один всхлип не вырвался, но не получается!

Азат поворачивается, смотрит на меня с недоумением и тревогой…

И тут меня прорывает, я шепчу какие-то совершенно глупые слова о прощении и рыдаю уже взахлеб.

Азат торопливо, но аккуратно кладет Адама в кроватку, дает ему в руку погремушку и спешно идет ко мне.

— Ты чего, сладкая, что такое? Прекрати немедленно… — он встает коленями на кровати, тянется ко мне, я пытаюсь уползти, увернуться, понимая, что, если сейчас обнимет, то я же вообще с ума сойду от слез, буду рыдать до истерики.

Азат легко ловит меня и все же обнимает.

Утыкаюсь ему в голую, покрытую густым темным волосом грудь, и самозабвенно заливаю ее слезами.

Азат обнимает, больше ничего не говоря, только дыша тяжело, а я, проревевшись, успокаиваюсь, ощущая себя невероятно слабой, вялой и опустошенной.

— Ну вот… Все? Больше не будешь? — гудит он мне в макушку, а я только обнимаю его сильней, слушая, как мерно и тяжело бьется сердце в груди. Его ритмичный стук успокаивает, усыпляет даже. И я бы, наверно, опять отключилась, но недовольное кряхтение Адама приводит в чувство.

Я отстраняюсь, ощущая неловкость после всего случившегося.