Он словно по щелчку преображается из опасной черной пантеры в ласкового домашнего кота.
Кажется, у великого и грозного Садулаева появилась ахиллесова пята… На моих губах дрожит улыбка от осознания, какую власть имеет крохотная малышка над этим сильным мужчиной. Интересно, а Максим в полной мере понимает, как попал?
- Ой, как хорошо, что вы встали. Мы с Евочкой уже позавтракали, поиграли и даже покапризничали, – добродушно сообщает баба Надя, передавая мне дочку. Женщина всплескивает руками. - Ой, совсем забыла. Константин приезжал.
Окаянный! Требовал, чтобы разбудила, но я сказала, что негоже людей в выходные терроризировать. Правильно, Максут?
Целую Еву в круглую румяную, как булочка, щечку, мимолетно прислушиваясь к разговору.
Максим, не отводя от меня с Евой задумчивого взгляда, согласно кивает:
- Все верно.
Я вижу, как ему хочется прикоснуться к Еве, как горят синие глаза ни с чем не сравнимой нежностью к дочке, но он отводит взгляд. Почти на физическом уровне я чувствую, как обрываются связывающие нас невидимые взгляду ниточки.
Лицо Максима становится непроницаемым. Он резко направляется к шкафу и вынимает белую рубашку, затем брюки дымчатого цвета.
- Надь, два сэндвича с индейкой, будь добра. Я в офис, – нарушает тишину Максим. – За минут десять успеешь?
- А? Да-да, - баба Надя ретируется так быстро, что я даже не успеваю спросить во сколько проснулась Ева.
В глубине души уже вовсю цветут грусть и разочарование.
Я так надеялась, что мы вместе проведем выходной, но у Максима, похоже, совсем другие планы.
Пока я стараюсь не выдать ничем свое расстройство, Ева, уловив мои эмоции, проворно хватает пухлыми пальчиками светлую прядь волос и тянет ее к себе в рот.
- Не надо, милая, – аккуратно пытаюсь убрать волосы, но дочка - та еще упрямица, еще крепче сжимает пальчики.
Максим, словно очнувшись от мыслей, угрюмо смотрит на меня из-под широких бровей.
- Вернусь через часа два. Приготовь документы, – кидает небрежно."
"Куда только делась былая нежность и чуткость? Передо мной вновь непробиваемая глыба льда.
На высоких скулах Садулаева совершенно неожиданно проступают пятна… так похожие на смущение.
Целую мимолетно кулачок Евы, прежде чем удивлённо произнести:
- Документы? Для чего?
Максима выпрямляется, глаза темнеют, и он бескомпромиссно заявляет:
- Исправить графу «Макарова» на «Садулаева». Что же еще, милая? – голос Максима обманчиво спокоен, но в нем отчетливо улавливаются стальные ноты. – И не забудь свидетельство о рождении Евы.
