— Значит помер ваш поп
Ляксей? — торжествующе проблеял он. — Теперь держись, худосочное племя!
— Ась? — донесся из торбы
слабенький голосок.
— Вот-вот, говорю же, наше
время приспело — помер здешний поп, никто нам сегодня мешать не будет! — леший
зашелся в булькающем смехе. Потом вдруг напрягся, раздул ноздри и засвистал, да
так по-богатырски залихватски, что у живущей на краю деревни бабки Аксиньи
повалился забор, а колодезный журавель, взмахнул ведром, да и закрутился шумной
каруселью вокруг своей оси, пока, вовсе скрутившись, не упал в луковую гряду.
"
"— Ась? Чевой ты? —
испуганно выпростала голову из торбы лесная баба. — Нешто тише нельзя?
— А чего нам теперь
бояться? — загоготал леший, перекрывая разноголосое бреханье деревенских собак.
— Теперь мы все можем!
С этими словами он
разбежался и с силой влепил свое тело в угол пятистенка бабки Аксиньи. Дом
вздрогнул и клацнул оторвавшимися на миг друг от дружки венцами бревен.
Зазвенели стекла, густо посыпалась сверху мшистая труха, а внутри дома зажегся
свет. Леший приник к окну и взглянул в прореху меж занавесками. Он увидел, как
старая хозяйка, озираясь по сторонам и мелко крестясь, семенит куда-то в угол.
Там, у теплившейся лампадки, она на мгновение замерла, потом встала на
персточки и отдернула ситцевую шторку. Почувствовав опасность, леший отпрянул
от окна, но луч необыкновенного, обжигающего света, вырвавшийся из чего-то,
скрытого досель за шторкой, настиг его, ужалил и подбросил высоко в воздух.
Леший заверещал, как подбитая палкой крыса, грохнулся оземь и ужом пополз в
сторону дороги.
— Чур меня, чур меня! —
хрипел он.
— Чевой ты гундосишь,
болезный? — жалостливо спросила выглядывающая из торбы, более похожая на плоский
блин, маленькая головка лесной бабы. — Нешто на тебя ладаном покурили?
— Цыц, нечисть лесная, —
леший поднялся и как мокрый пес встряхнулся всем телом, — то, что я видел, тебе
бы век не видеть.
Жуть просто.
— Не повезло тебе, а
говорил: «поп помер, все теперь можно», — сникла баба и опять начала кукситься,
оборачиваясь куском бересты.
— Да не трусь, старая, —
леший приосанился, пытаясь придать себе бодрости, — не все же, чуть что, к
иконам полезут, небось, без попа живого про то позабудут? Ладно, надо в город
двигать, там для нас поболее простора будет. Есть, где развернуться.
