Ну, погоди же у меня!» Рождались в голове
фантастические картинки о том, что, будто бы, приедет он однажды в Гусинец
сущим богачом, на персональной «Волге», с карманами, набитыми деньгами. «Лопнет
тогда Колька от зависти. Хватит его удар, — недобро мечтал Петр, — и на
кладбище его — туда и дорога! А Клавка мне в ноги упадет: прости, мол, ошибка
вышла, не признала тебя в свое время. А я — ноль внимания. Я еще и на могиле
его спляшу. А что? Спляшу! Русскую плясовую. Так и завелась в его душе, как раз
в той самой темной ямине, дурная мысль — сплясать на могиле бывшего сотоварища
— пристала, как пластырь к болячке.
Просто беда!
Он, как один оставался, так
иной раз и впрямь плясал, воображая невесть что. Вроде бы как репетировал…
* * *
А жизнь шла своим чередом.
Петр Петрович переехал в город Псков, устроился на машзавод, в общежитие
комнату получил… Потом, как время прошло, женился, дите первое родилось, а
через год другой он и квартирой однокомнатной обзавелся. Повезло, что
называется.
Но богатства никакого так и не нажил. В мечтах все схоронилось: и
«Волга», и сберкнижка со многими нулями, и раздутые от денег карманы… Про
Николая теперь вспоминал редко: так, как выпьет иной раз в праздник какой, но
русская плясовая в памяти засела крепко. Иногда он срывался и зачинал в
квартире дикий танец. Плясал с остервенением, выкидывая ноги высоко вверх.
Детей пугал, а жену - кому сказать? - доводил этим прямо до исступления. Про
Николая с Клавкой краем уха слышал, что тоже где-то в городе обосновались.
Колька мечту свою исполнил, выучился-таки на начальника, важным стал.
Может быть, так и прожил бы
Петр Петрович врозь со старым дружком, не сталкиваясь, как говорится, лбами, да
и позабыл бы того вовсе; раз от разу реже приплясывал бы себе после двухсот
граммов выпитого, попыхивая, как выкипающий самовар, но вмешалась та самая
судьба-судьбинушка. К той поре оттрубил Петр Петрович на родном заводе более
пятнадцати лет. Очередь подходила на расширение жилплощади, так что на досуге
уж обдумывали с женой какую мебель прикупать, но тут принесла нелегкая на их
завод злополучного дружка-приятеля Кольку, теперь уж Николая Антоновича.
Определился тот мастером в соседний цех. Петр Петрович первым про то узнал; а
как узнал — так душа разом и обмерла. Прилила к груди слабость и вязкая тяжесть
обволокла сердце. «И что за напасть? — думал. — Не бить же меня будет, да и не
такой дюжий мужик-то Николай».
