Выговор с занесением на память
остался. Все равно, жалко до слез было и станка родного, и друзей, и, вестимо,
новой квартиры, которой не видать теперь, видно, во век, как ушей своих. Пару
раз довелось напоследок повстречаться и с недругом своим. Отвернулись оба друг
от друга, носы отворотили. Так и расстались до поры.
* * *
А страну качало, как
кораблик в десятибалльный шторм. Словно шабаш какой разразился вокруг. Метались
над ней какие-то расхристанные черные тени; то гоготали, то кричали по
гусиному, то березой шелестели, а то вовсе невесть как изгалялись.
На бумаге,
которая, бедняга, все терпит, появлялись невиданные прежде дерзкие, погибельные
слова, а в эфире, сталкиваясь, меж собой, проносились аспидные и злоехидные
шептания: «Вот придет девятый вал…», «Идет уж…», «Ждемс, ждемс-с…» Если и было
что отрадного в эту пору, так это то, что звона колокольного существенно
поприбавилось, да кресты покосившиеся на забытых до времени храмах выровнялись
и позолотой покрылись.
Петр Петрович же
неприкаянной щепочкой носился от берега к берегу: то там пристанет, то там
приткнется.
Только не было, кажется, тогда уже ни чего незыблемого и
постоянного, как, прежди, например, их завод. Все рушилось, разворовывалось,
разорялось и закрывалось… На одном заводике его сократили, другой и вовсе
закрылся, а на третьем совсем ничего не платили, выдавая вместо зарплаты болты,
гайки, да какие-то реле и катушки. И как же этим существовать? Сил уж никаких
не стало: все, что за жизнь сберегли и поднакопили, вышло.
Директор этого
самого завода, правда, оказался человеком очень бережливым. У него, видно,
столько припасено было, что и в этакое смутное время хватило ему и на особняк
новый, и на машину заграничную, еще и дочку за море учиться отправил. Кое-кто
поговаривал, что на все эти нужды прихватывает он средства из заводского
кармана, но Петр Петрович не верил. «Вот если б Колька на этом месте был, тот,
конечно бы да… Но не все ж такие? Да разве ж можно, что бы сам директор до
такой подлости докатился? Нет, вестимо! Просто человек тороватый, сумел за
жизнь сберечь-накопить».
Так думал Петр Петрович, но с заводика все-таки
вынужден был уйти. Не болты же с гайками, в конце концов, грызть? После, он
опять и там поработал, и сям: и шабашил по районам, и бутылки принимал, и дачу
новому русскому сторожил. Но везде обманывали, недоплачивали - одним словом, в
душу плевали. От расстройства Петр Петрович однажды сильно заболел и слег.
