— Да ты! Имей совесть
признаться — строго продолжал начальник и зачем-то указал рукой на висящий на
стене портрет Президента страны. — Не знаю прямо, что с тобой делать?
В первое мгновение Петру
Петровичу стало непонятно, ему ли все это говорится или самому Михаилу
Сергеевичу, с сомнением сквозь тонкие золотые очки вглядывающемуся в
необозримое российское пространство: не велико ли, мол, по цивилизованным
европейским меркам? Однако, дошло до Петра Петровича: ему сказано, кому же еще?
Кто ж так запросто замахнется на главу Великой, покамест еще, Державы?
— Да не пил я, —
растерянно промямлил Петр Петрович, — вы же знаете, я ни-ни на работе.
— Да знаю я, — махнул рукой
начальник, — поэтому и удивился, не скрою. И не поверил бы, если бы не
партийный ответственный человек об этом рассказал. Тут уж нельзя не поверить.
«Колька, шельма, — тут же
догадался Петр Петрович, — точно Колька». Кровь прилила ему к голове и
застучала в висках.
— Набрехал он, — тихо
сказал Петр Петрович, от обиды едва переводя дыхание, — Неправду сказал.
Это он
от злости, чтобы нагадить мне. У нас старые счеты, он специально меня искал…
— Знать ничего не хочу! —
резко оборвал начальник, — виноват, так повинись; нет, так иди договорись с
человеком, тем более, что давно, говоришь, знакомы. А то заладил, как баба: «Не
виновата я!». Я, если хочешь знать, и сам ему предлагал: давай, мол, по тихому
разберемся; зачем, мол, сор из избы выносить. А он ни в какую — в партком, мол,
пойду, а нет — так и выше.
Так что пойми меня, Петр, я оставить это так теперь
не могу — не в моей власти. Разве ж ты сам с ним порешишь все по мирному? А?
Петр Петрович лишь
растерянно пожал плечами. Он и сам сейчас не понимал, как лучше: и идти
просить, с одной стороны, невозможно, и под наказание напрасное, с другой
стороны, не с руки попадать.
— Иди подумай, — махнул
рукой начальник, — Вижу, темная это история, но если не помиришься, так тебе
это не пройдет. Подумай семь раз прежде.
В заводском дворике Петр
Петрович привалился спиной к понурой, чахлой березке, задавленной густой
ядовитой пылью и чудовищным несмолкающим грохотом. Непонятно было, кто из них
сейчас более несчастен: она, по чьей-то злой прихоти выросшая в негодном для
жизни месте; или он, безвинно пострадавший и не понимающий в этакой ситуации
ровным счетом ничего? «Что делать, как быть? — мучительно тяжело ворочались в
голове вопросы и от безсилия накатывали слезы.
