— Выходит, теперь я кругом виноват?
— Унывать не надо, — сказал
батюшка, — средство помочь вашему горю есть: это и молитва церковная и домашняя
об упокоении, чтение Псалтири, милостыня. Все в ваших руках.
— Не приучен я к молитве, —
признался Петр Петрович, — да и в церковь-то не больно ходок.
— Лучше поздно, чем
никогда, — улыбнулся батюшка. — Все ваших руках. Если соблаговолите начать,
Господь силами не оставит, тут уж поверьте. Собственно, чем вы лучше ваших
дедов и прадедов, которые имели труд и попечение и о своей душе и о душах своих
умерших близких? Они ведь верили в Бога, крестится зазорным не считали, в храм
ходить не ленились? Что за затмение нынче нашло на людей.
Куда ж без Бога? Да
ни куда! Вражда одна, ненависть, жадность, да разврат. Пропадете без Бога, так
и знайте…
Батюшка ушел в храм, а Петр
Петрович добрел-таки до могилки незабвенного Николая Антоновича и долго
переминался там с ноги на ногу, не зная, как себя следует сейчас вести и что
сказать усопшему. Где-то в глубокой черной ямине хрипел что-то невразумительное
злой голос, заходясь от бессильной ненависти, но Петр Петрович уж не обращал на
него внимания и не боялся, что вдруг не выдержит и пустится в мерзкий пляс.
«Да
ты не думай, друг мой Коля, — шептал он, — я бы и прежде не смог, дулся только
от злости пустой, но не стал бы плясать. Что ж я, ирод какой? Ты уж прости
меня, подлеца. Не держи зла…» Петр Петрович изломал в руках стебель сорванного
по дороге полевого цветка, а вспомнив, зачем сорвал, махнул на себя рукой и,
отделив поврежденную часть, осторожно положил уцелевшее на свежий холмик.
«Спи
спокойно, — думал, шагая в сторону невидимого отсюда храма, — А я за тебя
свечку сейчас поставлю. Батюшка так велел…»
Сороковины выпали на
двадцать четвертое июля. Странное и знаменательное совпадение — ведь именно в
этот день стукнуло Петру Петровичу пятьдесят лет. Дата круглая и значительная,
но не было у него в голове мыслей о веселье. Жене он сказался больным, - мол, к
врачу пойду, - а сам двинул прямиком в Орлецы, в храм Воскресения Христова, ну,
и друга, вестимо, проведать.
Оказалось, что попал он в самый что ни на есть
праздник — Ольгин день. В храме шла служба, и батюшка как раз читал проповедь.
Говорил он о святой равноапостольной Великой княгине; о том, как из мрака
языческого, с его ненавистью и мщением, вышла она после крещения светлой и
очистившейся, с обновленной душой, не способной уж к творению неправды и
непрощению обид...
