Со среды начали подъезжать первые гости
— которые издалека; заставили улицу перед домом машинами, и сновали те
туда-сюда — в поселок да обратно — нагруженные сумками. Федька выставлял в
окошко громкоговорители и врубал на всю катушку современную музыку, от которой
и у куриц вяли уши, так что сыпались они горохом по сторонам от окон, а в саду
под яблонями устраивали свадебные столы. Что ж, — размышлял Иван Васильевич,
пощипывая пегий стариковский ус, — умели поить-кормить, умейте и снарядить.
В четверг
пахнуло от дома Касмановых сдобным пироговым духом.
Иван Васильевич глубоко
вздохнул, вспоминая как, бывало, и на его столе доходили на блюде под
полотенцем пышнотелые расстегаи, чиненые творогом да грибами. Скора и умела на
руку была его жена-покойница Анастасия по пирогам. Достает, бывало, из печи и
приговаривает: с пылу, с жару, кипит, шипит, чуть не говорит. Да уж, теперь и
на поминки некому будет испечь… От печальных воспоминаний грудь переполнилась
тягостной истомой. Манящее и будто бы что-то обещающее чувство увлекало его
мысль к клубящейся на границе сознания радужной дымке… Нет, нет там ничего, —
дал себе задний ход Ивана Васильевич, — однова безысходная стариковская
грусть-тоска.
Он резко встряхнулся, разгоняя наваждение… крякнул, поперхнулся и
смачно чихнул, распугав с завалинки тучных сине-зеленых мух. А пригревшийся там
же под июльскими лучами кот Калач, привыкший к стариковским немощам хозяина, и
не шелохнулся — лишь лениво повел в сторону бдящим треугольным ухом.
Это что ж,
— рассердился на себя Иван Васильевич, — старые кости захотели в гости? Сиди уж
на печи…"
"Детская обида,
однако, тонюсеньким голоском свербела в голове и целый день не давала
успокоиться. Был бы Алексей жив, первым меня пригласил, — изводился Иван
Васильевич, — поди, уж не забыл бы… Авдотьин муж, Алексей Данилович, погиб двенадцать
лет назад: пилил дрова, да запнулся и упал грудью на циркулярную пилу.
Поговаривали, что, дескать, сын Федька случайно полешко ему под ногу обронил, а
тот и зашибся… Только тут — полный мрак, да и кто доискиваться будет? А смерть,
одно слово, — жуткая, хотя и мгновенная, без мучений.
Иные и тихо умирали, в
постели, а какую муку несли через болезнь? Но суд Божий разбирать — пустое
дело: каждому своя смерть, в свой срок — по делам да грехам… Нет уж, — взял
себя в узду Иван Васильевич укладываясь спать, — без пирогов обойдусь — сухой
краюхой; в русском брюхе, как говорится, и долото сгниет.
