Да и какая это
свадьба, если на то пошло? Если в рассуждение войти, то свадьбы с Воздвиженья
ладятся и до Филиппова поста. А нынче разгар сенокоса, по примете народной —
нету счастья в таком браке. Не по-людски… Иван Васильевич хмурился, понимая,
что лукавит. Ладно уж, — махнул рукой, — сенокос-то свой они, что говорить,
справно доводят. Вон стогов сколько уж наметано, что кочек на болоте. А
отцовские обычаи и заветы кто ж нынче соблюдает? ""Сам-то? На себя
посмотри…"" Иван Васильевич нервно извивал ус в тонкую пегую нить,
вслушиваясь в подсердечный укорливый голос совести… ""Сам-то в Великий пост
с женой расписывался и греха не боялся"", — ""Какой там пост? —
ворчливо ответствовал рассудочный оправдательный шепоток.
— Это когда было? До
поста ли тогда?"" — ""Пост — он всегда пост, также, как и неправда —
всегда неправда"". Да ну вас… — Иван Васильевич взбил по удобнее ко сну
подушку и погасил лампу, словно надеясь покровом темноты усыпить
нелицеприятного подсердечного увещевателя.
Не тут-то было: с совестью, как
говорится, не разминуться…
Он долго
по-стариковски ворочался, но угодить обремененным годами костям — дело
непростое. Да и дому не спалось. Он скрипел половицами, ворочал рассохшимися
потолочными досками, просыпая вниз чердачную труху. Комнату наполняли невнятные
шепотки, вздохи, отголоски давно умерших или покинувших эти стены людей.
Невесть в какие годы забытые здесь мысли безцеремонно проникали в голову и
напрасно Иван Васильевич закрывался от них подушкой: они еще сильнее язвили его
утоптанные временем воспоминания, отрывая клочки из туманных образов и
картинок… Вот он доказывает сыну, что в стране победившего социализма стыдно
сомневаться в словах руководителей… снимает со стены вожжи и отхаживает худые
мальчишеские плечи… А вот — закрывает грудью дверь матери и жене, собравшимся
идти на ночную Пасхальную службу: коммунизм, дескать, на дворе, а вы за подол
вчерашнего дня уцепились… Слышит гармошку, наигрыш ""скобаря"": жена
мужа полюбила: в тюрьме место закупила… Что-то горит, трещит и рушится…
Во сне Иван
Васильевич увидел жену, Анастасию Романовну; увидел, как сидит она за столом,
выложив перед собой большие, натруженные руки.
— Ваня, я
пироги испекла, поешь, родимый, — говорит нараспев, словно причитает.
В центре стола
— большое глиняное блюдо, на котом в прежние благословенные деньки доходили
Настины пироги.
