Что-то долго наводит, да и не в ту сторону,
поди? Деревням их будто бы под снос судьбу определили: людишек по рукам и ногам
повязали нищетой да безправием, раздор промеж всех посеяли да зависть и
раскидывают теперь по сторонам. Что приглянется — к себе подбирают, остальное —
в выгребную яму. Выборы вот были. Приехали, привезли ящик выборный, протоколы.
Говорят: ставьте здесь галочки. — А почему здесь? Какие ж это выборы? — Здесь и
все! А не то совсем худо будет, последнего, мол, лишитесь… Вот и выходит, что
за Кучумовых и Полубенских мы голосовали.
Они же хозяевами новыми после выборов
пришли? Им ведь деньги дали, что б лес наш да землю покупать? Мужику-то за труд
от зари до зари копейку жалеют, а им, значит, просто так миллионы — нате вам?
Иван Васильевич тяжело вздохнул и шибче затюкал топором…
Как рассвело,
вернулся в дом, вскипятил воду и, благословясь, сел чаевать. Пил в накладку,
обмакивая кусочки сахара в точащую благоухания полевых трав обжигающе-горячую
янтарную жидкость. С расстановкой делал маленькие глоточки, стараясь подольше
задержать ощущение того, как истаивает во рту набухшая луговыми ароматами
сахарная плоть.
Со стены, с портрета в деревянной перламутровой рамочке
укоризненно смотрела на него незабвенная Анастасия Романовна. Строгие глаза ее
будто бы обличали: экий ты угодник чреву, Иван! Оставила тебя на минуту одного,
а ты и дела другого не знаешь, как, чуть свет, сластям предаваться!
— Прости,
Анастасья, — повинился Иван Васильевич, — тебе-то прохлаждаться, да бока греть
вдосталь не довелось, иной тебе вышел Божий суд, а я уж за тебя тут бока
погрею, пока Господь обновя нас не соединит.
Я уж, прости, обленился совсем,
больше все на печи лежу. Нынче вон свадьба у Федьки Авдотьиного. Помнишь, как
нянчила его на руках? Наш-то Федор-пострел уж на девок заглядывался, а их
Федька еще в пеленки писал. А ты, чуть минута свободная, к Авдотье бежать и,
ну, мальца ее пестовать — вот ведь радость тебе была! Как за своих обоих, тех
что Господь прибрал — ну, тут, опять же, Божий суд, — Иван Васильевич
перевернул пустую чашку вверх дном и накрыл ее ладонью.
— Так что свадьба у
любимца твоего Федьки... — Иван Васильевич опустил вниз глаза и покачал
головой. — Только я не пойду, прости, так уж вышло. А поглядеть, погляжу и тебе
потом расскажу. Ну, да ладно, — вздохнул он тяжело, вставая, — пока роса,
травку под окнами обкошу, а то пред людьми стыдно.
С утра пораньше
у дома Касмановых загремела музыка.
