""Послушай,
все в твоих руках... Все в твоих руках, все в твоих руках…"", — занудливо
мямлил, не понять чей — то ли мужской, то ли женский? — голос.
Иван
Васильевич, подкашивавший дотоле траву у крыльца, остановился и в недоумении
пожал плечами. И что у них за песни? Никакого тебе смысла… Когда же очередной
певец под грохот и вой инструментов шкодливо затянул на всю Ивановскую:
""Все равно, СПИД или рак, Грядущее — пепел, прошлое — мрак. Срази меня
гром, если это не так…"", — Иван Васильевич плюнул и вовсе отставил косу.
Откуда ж, из какой выгребной ямы берут они такие слова? Он вышел к палисаднику,
посмотрел в сторону дома Касмановых. Из окон нараспашку гремела музыка, мужики
покуривали в теньке, женщины сновали туда-сюда с кастрюлями и стопками тарелок,
молодежь суетилась у машин, наряжая их лентами и шарами. Эко вас, — скривил
губы Иван Васильевич, — и старые за молодыми вдогон. Забыли вы, бедные, как
по-нашему петь, по-русски. Наши-то песни из земли родной происходят. Первая
мать, как говорят, — Пресвятая Богородица, вторая мать — сыра-земля, из нее-то
и хлебушек родится, и песня сердечная — о сторонушке родимой, о судьбе и
горькой долюшке, об удали богатырской — как цветок полевой, из нее прорастает и
радует душу.
А это что ж такое: ""Грядущее — пепел, прошлое — мрак. Срази
меня гром, если это не так…""? Срам один и морока для головы."
"Иван Васильевич
двинулся было во двор, но вдруг передумал; размышляя, постоял несколько минут
неподвижно; потом махнул на себя рукой и вышел на дорогу.
По правую ее сторону,
ближе к дому Касмановых, с поля наползал густой кустарник — молодая поросль
ивняка. Туда и засеменил Иван Васильевич, коря себя за любопытство и сторожась,
как бы кто не приметил. Глазком лишь одним посмотрю, чтобы Анастасье доложить,
— оправдывал он постыдную свою слабость пред взявшим над ним верх пытливым
духом, — оттуда ведь сподручней будет, а я лишь одним глазком взгляну, как и
что, — и домой. Не успел толком обосноваться на месте, как по дороге мимо него
проследовала шумная ватажка деревенских во главе с шебутной бабенкой Шуркой
Скуратовой, прозванной за неистовый нрав Малютихой.
Была она заводилой всех
деревенских неурядиц. Так уж повелось: где Малютиха во двор проберется, там,
глядишь, пьянка и свара — жди беды. Муж ее покойный, Григорий Лукьянович, — тот
вообще был звериного норова человек. Косая сажень, взгляд исподлобья — того и
гляди в горло вцепится.
