Прости,
мол, Христа ради, батюшка, — взмолился, — я отработаю свой грех! И ведь
отработал, не смотри, что старого леса кочерга: и возил, и косил, и дрова рубил.
Только стали после этого на отца Никона совсем косо посматривать: больно суров,
да немилостив — жестко стелет!
Отец-то
Сильвестр куда как не такой был человек. Он, если и укорял кого, то с любовью,
без всякой обиды. Гляди, мол, Ивашка, — говаривал Ивану Васильевичу (тот ведь
после войны совсем мальцом был), — Бог не Никитка, повыломает лытки.
Бога не
обманешь, хоть и пораньше нашего встанешь... Но куда ему о ту пору о Божьем
было думать? Горяч был, да скор — сердце яро, места мало, расходиться негде! Он
и в комсомол, и в передовики, и в звеньевые. Вымпел на тараторе да звезда —
какой уж тут храм? Это когда Митьку младшего Господь прибрал, тогда только
характер его переломился. Выл громче Анастасьи, так что и в петлю хотел. Отец
Сильвестр приходил, утешал. Бог по силе крест налагает, — говорил, — покайся,
помолись, пошлет Господь утешение.
Всяк про себя, а Господь про всех! А сынки
твои — и малый и старший — в небесных кущах; о них не печалься, Сам Христос их
привечает…
Еще много чего
говорил отец Сильвестр и ведь нашел какие-то нужные, самые правильные слова,
так что поглядел на себя вскоре Иван Васильевич, и не узнал: я ли это? быть не
может! Теперь лишь с горечью и стыдом вспоминал, как лютовал с женой да
матерью, как к службе Божией не пускал, словами черными веру их костил, как в
посты скоромное заставлял есть… Двадцать лет уж минуло с тех пор, — старший сын
его, Федор, теперь уж почти в его тогдашнюю пору вошел, — а все стыдно.
И
прощение у жены просил, и каялся у аналоя пред отцом Сильвестром да и с женой
повенчался. Все одно — муторно и стыдно… Указала как-то Анастасья на могилки
сыновьи: вот она, мол, женитьба твоя в пост Великий! Он чуть волком не взвыл:
""Что же делать?"" — ""Кабы я знала"", — у самой плечи
вздрагивают, а на лице не слезинки — без слез плачет…
Сердце
невыносимо защемило.
Иван Васильевич зажмурился и, что есть силы, стиснул зубы.
Тряхнул головой, отгоняя горький дурман. Потом открыл глаза и резко вздернул
голову вверх. Солнечные лучи, сквозь лоскутную зеленую шапку, ударили в лицо и
расплескались в глазах колючими огненными брызгами. ""Так тебе!"" —
прошептал Иван Васильевич и утер выплавившиеся в уголках глаз слезинки.
