Вас ждут домой, за вас переживают. А что в это время делаете вы? Без конца меряетесь членами, как мальчишки, в детском саду! Вам проще лишить кого-то жизни, чем дать человеку шанс! Чем выслушать друг друга, и попробовать договориться! Найти компромиссы по спорным моментам, конечно, сложнее, чем бездумно спустить курок! Чем растерзать кого-то толпой, точно стая шакалов! И после этого вы называете себя мужчинами? Знаете что? В гробу я видала все ваши понты, и гордыню! В мире ТАКИХ мужчин – напыщенных глупцов, возомнивших себя вершителями судеб, я жить точно не хочу! И Кирилла вам никогда не прощу!
Лиза вздрогнула, ибо последнюю фразу ее мать почти прокричала.
Ее трясло. В ее глазах стояли слезы. Запись прервалась. А когда возобновилась вновь, мама предстала в кадре собранной и спокойной.
Усевшись за стол, она обеими руками вцепилась в чашку чая, и продолжила дежурным преподавательским тоном:
- Прошу прощения! Эмоции – вещь непредсказуемая. И тем не менее, я очень постараюсь держать себя в руках. Нам нужно многое обсудить.
И начнем мы, пожалуй, с самого начала. Как вы уже поняли, на случай непредвиденных обстоятельств, Кирилл оставил мне четкие инструкции. Я должна была немедленно связаться с Зарутским, и передать ему украшение. Я не понимала, почему он доверил хранение общака именно Макару, а не тому же Боре, но лишних вопросов не задавала. На обратной стороне изделия имелась подсказка.
Особенный шифр, по которому можно было найти компромат на Пескаря. Да, Кирилл перестраховался, и надежно спрятал все, что к тому времени успел раздобыть на него.
Однако, когда его не стало, я… я не помню первые полтора месяца, после смерти мужа. Вообще. Все, как в тумане. Как только сознание стало более-менее проясняться, я вспомнила о его просьбе. Но было уже поздно. Макара к тому времени раскрыли. Как-то он прокололся. Чем-то выдал в себе засланного казачка. Но несмотря на это, за каким-то дьяволом, все равно остался в окружении Пескаря. Это казалось невероятным, но он стал работать на него. И теперь уже… по-настоящему.
Нет, я не дура! Я догадывалась, для чего он это делал. Жертвуя собой, он защищал меня и мою дочь. Напрямую не говорил.
Но всякий раз, когда я просила его перестать, остановиться, свернуть со скользкого пути, слышала в ответ – иного выхода у нас нет! Смирись, Марина! А ведь они ломали его. Морально уничтожали. Перекраивали под себя. Заставляли творить такие вещи, которые прежде были ему чужды. Наш бедный Макар. Мне больно за него и по сей день.
