Он казался крепким и в тоже время изящным и грациозным.
Я ничего не понимал в балете, но знал одно: Леон Кагер – потрясающий танцор. То, как он управлял своим телом, какие у него получались прыжки, – тут нам только и оставалось, что молча восхищаться. Оливер вычитал в еженедельном выпуске газеты – после того, как прогремела премьера «Щелкунчика», – что у Леона «сочетание природной харизмы, актёрского таланта и виртуозной техники», а ещё «артистичность, мягкая пластика движений, тягучесть и выразительность изгибов тела в танце».
Известный критик пророчил Леону большое и светлое будущее в театрах Октавии.
– Готье, ты в курсе, что мы учимся со знаменитостью? – пошутил Оливер, пока Леон нас не слышал. – Пора брать автографы.
– Габриэлла нас опередила. У неё три автографа Леона, – авторитетно заверил я.
– Она его поклонница? – удивился Оливер.
– Хуже. Кажется, она в него влюблена.
Леон выпрямился и улыбнулся нам."
"– Утяжелители только для разогрева, – объяснил он. – Со временем привыкаешь и уже не чувствуешь вес.
– Слабо верится. – Оливер показательно разминал запястье. – Это больно?
– Что именно?
– Твой шпагат. – Он махнул рукой, указав на Кагера.
Леон перевёл взгляд на свои ступни: сначала на одну, потом на вторую, будто не сразу понял вопрос. Он всё ещё сидел в шпагате – так непринуждённо, словно нежился в кресле.
– В детстве было очень больно. Я кричал и плакал. – Леон вздохнул. – Дядя сказал, что если всё так плохо, то он заберёт меня из студии. После этого я терпел.
– Ты так сильно любишь балет? – недоверчиво спросил я.
Взгляд Леона замер на какой-то видимой только ему точке на стене напротив, и он тихо, бесцветно произнёс:
– Балет – всё, что у меня осталось после смерти родителей. Моя мама в молодости была балериной.
Я внутренне весь съёжился от неловкости. Как это вылетело у меня из головы?! Я слышал про это от своей мамы, но никогда не вдавался в подробности. Миссис Кагер была примой в одном из театров.
– Прости, – виновато проговорил я.
Леон вновь улыбнулся, но мне показалось, что улыбка в этот раз вышла натянутой.
Нужно было срочно сменить тему. На помощь пришёл Оливер.
– Этот шпагат выглядит максимально болезненно! – заявил он, на что Леон усмехнулся. Эти его усмешки мне нравились: они были безобидными, не такими колкими и резкими, как у Гедеона.
– Отец знает, что ты здесь? – спросил я.
– Нет, конечно. Он бы в жизни меня не отпустил. Мама решила всё сама и, честно говоря, сильно удивила нас.
