Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Заключительный довод защиты

Завершающая часть допроса Долабеллы вышла особенно впечатляющей. Гортензию было ясно: надо изгладить из памяти собравшихся явное признание самого Долабеллы в том, что это он приказал убить первых свидетелей обвинения. Его собирались оправдать, но тем не менее суд был публичным, а обстановка в Риме – напряженной, в базилике собрался народ: значит, следовало сделать так, чтобы Долабелла предстал в наилучшем виде, а Цезарь выглядел как можно более ничтожным.

В условиях скрытого противостояния между оптиматами и популярами – этот дремлющий вулкан мог начать извергаться в любую минуту – Долабелла, как понимали защитники, платил им не только за благоприятное для него решение, но и за то, чтобы о нем перестала ходить дурная слава.

Чтобы добиться оправдательного приговора, бывший наместник Македонии не нуждался в услугах лучших защитников. Но он нуждался в них, чтобы его бесчинства выглядели как действия хорошего, справедливого правителя.

Гортензий поднялся, готовясь произнести последнюю речь в защиту Долабеллы.

– Итак, уважаемый суд, – начал Гортензий: во время своей заключительной речи он прохаживался по залу и размахивал руками, – что мы имеем? Буду точен и краток – вовсе не потому, что считаю наш суд фарсом, как намекнул обвинитель, полагая, что мы с обвиняемым… то есть, – быстро исправился он, – сенатором и бывшим наместником Долабеллой… – Он испытывал беспокойство, нелепое беспокойство после своей случайной, но верной по сути оговорки.

 – В общем, я буду краток, – повторил он, стараясь сосредоточиться на речи, – потому что ясно осознаю невиновность моего подзащитного и бездоказательность обвинения, настолько ясно, что не вижу необходимости приводить сложные доводы, которые отвлекли бы нас от главного, от свидетелей обвинения. Это строитель, чьи показания были ловко и своевременно куплены обвинителем, поскольку именно он, так или иначе, оплатил поездку указанного строителя в Македонию; это дряхлый, лишенный памяти старик, который говорит бессвязно, еле видит и плохо слышит; и, наконец, это… женщина… Но женщина, – продолжил он, помолчав, – женщина, как мы все знаем, склонна к самой наглой лжи, если не к самому грубому преувеличению. Не говоря уже о том, что она не замужем и не девственна. Это все, что удалось собрать обвинению. То есть, в общем, ничего. Ни одного свидетельства, достойного того, чтобы его принял во внимание римский суд.