Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Прекон взял небольшой сложенный папирус, переданный ему рабом Долабеллы, и протянул его председателю, но никто не обратил на это внимания среди яростных криков и оскорблений, которые со всех сторон сыпались на обвиняемого; виновником всего этого так или иначе был Юлий Цезарь, натравивший на него толпу.

Помпей взял сложенный папирус, развернул и молча прочитал:

Помпей не видел, откуда взялся папирус, к тому же подписи не было, но, прочитав записку, он немедленно направил взгляд на Долабеллу.

Обвиняемый вел себя так, будто он тут ни при чем, а происходящее в зале ни в коей мере его не касается.

Сидя в кресле, он с чрезвычайным вниманием изучал свои ногти. Долабелла уже решил убить Цезаря, как только закончится этот фарс, поскольку воспринимал это судилище именно так; от этой мысли он наконец расслабился, сидя перед пятьюдесятью двумя судьями, которым предстояло оправдать его или осудить. Нет ничего лучше твердого решения: оно помогает обрести спокойствие. Долабелле больше всего нравилось принимать решения относительно жизни и смерти тех, кто осмеливался ему перечить. И в особенности – относительно того, как и когда будет уничтожен злейший враг. Записка, переданная Помпею, ни в коей мере не содержала в себе просьбу казнить Цезаря, едва закончится суд. Это была обычная вежливость старшего из оптиматов по отношению к Помпею, новому вождю их партии. После смерти Суллы Долабелла не спрашивал разрешения ни у кого, ни по какому поводу.

Цезарь снова приблизился к столу, за которым сидел Лабиен, чтобы выпить еще воды.

– Настройщик… – тихо сказал друг.

Цезарь повернулся к клепсидрам: настройщик стоял в отдалении, но было заметно, что он переместился чуть ближе. Цезарю понимал, что в минуты суматохи он подкручивает клепсидры, и теперь его время, если можно так выразиться, побежит еще быстрее. Появилось ощущение, что начался обратный отсчет срока его жизни, вплоть до предопределенного конца. Жестокого конца. Вопрос лишь в том, как много он успеет сказать, прежде чем иссякнет вода в оставшихся клепсидрах.

И как много сделать, прежде чем иссякнет его жизнь.

Цезарь возвратился в середину зала.

Тишина, на которой так настаивали преконы, мгновенно восстановилась.

Он глотнул воздуха. Посмотрел на клепсидры. Время летело стремительно. Оставалось всего две клепсидры. Цезарь мог бы возмутиться, но он уже владел умами и душами собравшихся. Разумнее было идти до конца. Даже несмотря на спешку из-за водяных часов, с которыми что-то сделал настройщик.