Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Несмотря на могущество Рима, Лесбос был малозначительным владением, а войска предстояло направить во множество мест. Митиленцы верили: если они продержатся несколько месяцев, может случиться так, что когорты Лукулла потребуются в другой области, более важной для Рима, или же потери и усталость осаждавших позволят начать переговоры и добиться прощения Сената – например, в обмен на постоянное присутствие легионеров на Лесбосе. Это выглядело бы как поражение, но такое поражение помогло бы им выжить, избежать пожара и полного уничтожения их жилищ, семей и всего имущества и походило бы скорее на победу.

Они знали, что римляне жестоко мстят предателям, но знали и о том, что главное для них – целесообразность: если осада окажется долгой и мучительной, многое станет возможным.

Вот почему маленькая крепость сопротивлялась уже не одну неделю.

Юлий Цезарь услышал за спиной шаги.

Он знал, кто это, и поднялся на ноги, отложив Сафо и отведя взгляд от моря.

Затем как следует пристегнул меч к поясу и повернулся.

– Наконец-то я тебя нашел, – сказал Лабиен.

– Я не прячусь. Просто хотелось почитать в живописном месте, – ответил Цезарь. – Я собирался выпить, но ждал тебя, чтобы разделить вино с тобой.

– Ха-ха-ха-ха! Клянусь Геркулесом, это замечательно! – обрадовался Лабиен.

Лабиен, как обычно, сопровождал Цезаря, на сей раз в восточном походе.

По просьбе великой весталки и десятков членов семьи, друзей, известных граждан Сулла простил Цезаря. Уступив против воли, он предложил Цезарю уехать из Рима, по крайней мере на время.

Сулла желал укрепить свою власть над городом на Тибре, и притаившийся в окрестностях племянник Гая Мария мог ему помешать. Цезарь принял прощение Суллы, пусть оно и влекло за собой изгнание. Это было не ссылкой, видом публичного наказания, а своего рода долгим путешествием, совершаемым по просьбе диктатора.

– Ты где? – Голос Лабиена застал врасплох Цезаря, погруженного в свои мысли.

Они только-только укрылись в своих палатках после короткой прогулки от пляжа до военного лагеря.

Прогулки, во время которой Цезарь молчал.

– По правде сказать… я был в Риме, – признался он, – думал о семье.

Лабиен кивнул, но задал еще один вопрос, мигом избавивший друга от горькой тоски по дому и заставивший вернуться в настоящее:

– Думаешь, нам поручат еще какие-нибудь переговоры?

Цезарь в это время разливал вино. Протянув Лабиену кубок, он задумчиво уставился на выход из палатки.