Рябиновый мед. Августина

Сколько раз она представляла себе возможность жить рядом с матерью! Сколько раз рисовала в мечтах свои разговоры с ней, прогулки по саду, множество всяких мелочей, составляющих прелесть женского общения! Но таких отношений, когда единственный ребенок мешает, раздражает, таких отношений она не пожелала бы никому!

Ей было жаль Лизу, но она понимала, что должна найти оправдание Ирине Николаевне. И не могла этого оправдания найти.

В воскресенье Ася отправилась в город. До Останково ее подвезла баба-возница, а там Ася добралась пешком.

Отстояв службу, поставив свечки за упокой родителей, Ася стояла на крыльце, поджидая отца Сергия.

Отец Сергий обычно заканчивал воскресную службу кратким напутственным словом. Народ привык к этому и ждал. Он собирался сказать несколько слов о трудах наших праведных, но заметил недалеко от входа солдатку, жену взятого на фронт кузнеца Суворина, Аксинью. Она держала в руках грошовую свечку и рассеянно смотрела куда-то в угол. Ее толкали, двигали, а она не замечала неудобств, погруженная в свои мысли.

Недалеко от нее стояла заплаканная Марфа Утехина, мать Володькиного товарища по городскому училищу. Товарищ сына был призван на войну год назад, в самом ее начале, и сгинул там. Совсем недавно получила Марфа казенную бумагу, в которой говорилось, что сын ее Федор пал смертью храбрых за царя и Отечество.

Отец Сергий ясно ощутил, что большинство прихожан, находящихся сегодня в церкви, ждут от него не наставления, а слов поддержки. И он на ходу поменял тему задуманного слова.

— Тяжело было Господу нашему нести свой Крест на Голгофу, — сказал он, глядя немного в сторону, в проем бокового окошка, где сквозь вязь решетки синело летнее небо. — Но легче ли было Деве Марии отпустить Сына в жестокий мир, дабы осуществил он предначертанное ему? Не привязать к себе, не запретить силой своего материнского слова?

Отец Сергий вздохнул и обвел взглядом свою паству. Аксинья Суворина смотрела на него с такой надеждой, будто в его власти было сейчас вернуть ей мужа и кормильца Никиту Суворина, который по субботам обычно напивался и бродил по улицам Любима, нарываясь на драку.

Глазами, полными надежды, смотрели на него и матери, отдавшие своих сыновей войне и теперь готовые к проклятию больше, чем к смирению.

— Вот и нам тяжело, дорогие мои, отпускать детей на ратный труд, чтобы в тревоге считать дни до их возвращения, а то и теряя всякую надежду, получая горькую весть. Но давайте же будем мужественны и не станем роптать.